комната 207

Многие в больнице Принстон-Плейнсборо знают, что Хаус начал работать с Чейзом раньше, чем с Кэмерон и Форманом — примерно за год то того, как собралась основная команда, когда они еще делили пополам небольшой кабинет, который сейчас гордо именуется офисом Хауса. Чейз все еще иногда ошивается там, ибо как-то привычнее спихивать со стола пакеты от чипсов и множество неопознанных мелких вещей, чем следить за тем, чтобы случайно не залить кофе, чаем или виски медицинские журналы Элиссон. А чего многие — давайте будем честны, все — не знают, так это того, что их первое дело случилось не за год до Адлер и ее паразита, а за целые десять лет. В университете имени Джона Хопкинса. *** Чейз бежит по улице, перепрыгивая мрачно-серые лужи, в длинном черном плаще, развевающимся за спиной по ветру. Мимо проносятся блестящие от свежего дождя разноцветные машины, сверкают металлическими фарами с ярким желтым светом, выхватывают из предсумеречной темноты величественную архитектурную готику. В кармане у него двадцать долларов, в руках — портфель из сэконд-хэнда с самой блестящей вступительной работой внутри, а в голове только одно слово. Свобода. Мало кто так думает, поступая в университет на врача. Хорошо, абсолютно никто так не думает: впереди ждут часы зубрежки, вполне вероятные нервные срывы, старая морковка с дальней полки холодильника и банка сгущенки на весь этаж в качестве единственной еды за день. Или за два дня. А все-таки он чертовски счастлив — так, как не был никогда в жизни. Чейз поступает в университет — вернее, уже поступил! — не на деньги отца, не за положение Роуэна Чейза, и не планирует снимать квартиру за такую заоблачную сумму, которую представить страшно. Он поступил в один из самых престижных вузов страны благодаря гранту на собственную научную работу, а жить будет в общаге, как обычный человек, и зарабатывать на хлеб собственным умом. Господь бог. Чейз взбегает по ступенькам, перепрыгивая через две, и оказывается напротив двери в здание общежития. Оно кажется безумно величественным и дорогим даже снаружи, декорированное вековой лепниной и каменными статуями, и у него перехватывает дыхание от мощи этого здания, пробирающей до самой души. Он чувствует — это его призвание, это его жизнь, и эти двери зовут его так, что сопротивляться невозможно. Чейз и не сопротивляется. Он смело толкает деревянную ручку, берет у консьержки ключ и сверяется с планом — его комната на втором этаже. Тут горит мягкий вечерний свет и практически пусто: в одном углу сидит парочка, парень с девушкой, тихо спорят насчет каких-то огромных книг. Еще один парень в наушниках бегло пишет текст на листок, закрепленный на табличку для выступлений, и на этом жизнь на первом этаже заканчивается. На втором тоже никого нет, и Чейз, минуя импровизированную кухню, идет по мягкому ковру в сторону комнаты 207. Он держит в руках обувь, потому что сменной у него еще нет, и почти доходит до нужного номера, когда перед ним распахивается дверь, чуть не ударяя по носу. И что-то в человеке, который оттуда выходит, захватывает. У него колкие волосы, торчащие в разные стороны, и глубокий прищур ярко-ледяных глаз, смешанный с пылью, искрящийся каким-то озорством. Чейз оторопело вглядывается в лицо. Тут все для него новое, все — неизведанная территория, жизненный виток, и ему интересна каждая маленькая деталь его нового существования. Студент-старшекурсник склоняет голову и усмехается. — Ты похож на щеночка, которого выкинули под дождь. Он не ждет ни недоуменного вздоха Чейза, ни его возмущения или вообще хоть какой-нибудь реакции — просто уходит в сторону кухни. В руках у него кубик Рубика, тоненькая маленькая книжка, книжка побольше и красная кружка. Чейз вспоминает, что на нем черный плащ, промокший насквозь и прилипающий к плечам, его ботинки заляпаны грязью из луж, а светлые волосы, немного подсохшие, где-то топорщатся, как мех, а где-то еще свисают на лицо под тяжестью воды. Что же, он и правда похож на щеночка. — Эй, — окликает Чейз странного студента, — а можно своровать у тебя кружку? Я приехал час назад, и у меня нет с собой почти никаких вещей. Тот ничего не отвечает, только оборачивается на секунду, окидывая Роберта странным взглядом. Что-то в этом взгляде проступает нечеловеческое, опасное и интригующее. Чейз вспоминает, что когда-то давно ему говорила мама, когда звала на американские горки и еще была жива. "Ты пожалеешь, но тебе понравится" — вот что ему это напоминает. Парень думает, что слишком вымотался, и что незнакомец просто странный, и не могут чьи-то глаза говорить столько вещей. Он проходит еще несколько дверей, поворачивает в свою комнату и выбирает кровать возле правой стены. Его соседа еще нет, да и неудивительно — мало кто приезжает в учебный кампус в самый первый день, когда начинают пускать — за полторы недели до начала занятий. Всем хочется ухватить побольше лета, времени с друзьями и родителями, прежде чем окунуться в учебу. У Чейза нет ни малейшего желания даже думать об отце, нет друзей и куча свободного времени. Он скидывает мокрый плащ на батарею, достает из портфеля единственный комплект сменной одежды — черные джинсы и серую футболку с надписью "I want to believe", и решает рискнуть — идет на кухню за тем студентом. Ему не ответили согласием, но и не отказали же? *** Старшекурсник сидит на широком подоконнике, закинув скрещенные ноги на стул, и увлеченно листает книжку. Чейз распознает "Убийство в Восточном экспрессе". — Уже знаешь, кто убийца? — спрашивает он и косится на кружку, рядом с которой лежит чертовски привлекательная ливерная колбаса. Парень поднимает на него глаза. — Ешь уже, — усмехается он. — За батареей есть крекеры. Чейз преисполняется благодарности, как любой голодный студент. Он вытаскивает пакетик с печеньем, отрезает колбасы валяющимся тут же ножом и таки ворует красную кружку. В ней крепкий зеленый чай, и Роберт сразу чувствует себя человеком. По стеклам снова начинает барабанить ливень. — И да, я знаю, кто убийца, — добавляет парень. — Это ж очевидно. — А зовут тебя, значит, Шерлок? — интересуется Чейз. — Хаус. Можешь запомнить это как синонимы. Роберт кивает. Хаус так Хаус. Он не хочет называть своей фамилии, и поэтому представляется просто Робертом. В любом случае, он очень увлечен едой — организм вдруг вспоминает, что последний раз получал что-то съедобное в начале пятого утра в виде сэндвича с беконом. — Проблемы в семье, — вдруг говорит Хаус. Когда Чейз поднимает глаза, то обнаруживает направленный на себя внимательный взгляд — он немного удивляется, потому что честно ожидал, что студент напротив занят своим детективом. — Возможно, золотая клетка. Подожди, а ты часом не тот самый сыночек Роуэна Чейза? Чейзу остается только выронить крекер от неожиданности. — И ты так решил, потому что...? Хаус закатывает глаза, подскакивает, захлопывая книжку (даже не делая закладки) и делает несколько шагов. Он выглядит немного раздраженным, но Роберт может поклясться, что чувствует проступающие сквозь тон легкую радость и удовольствие. — Полторы недели до начала пар, — объясняет старшекурсник, — ты сидишь тут вечером, в одиночестве — прости, в компании незнакомого чудика с детективом. Твоя мамочка не плачет у тебя не плече, опечаленная расставанием на долгий год, и ты даже не приносишь на кухню курицу в фольге. Судя по абсолютному отказу от вещей и любых денег, их у остатков твоей семьи много, но тебя это достало, а про Роуэна Чейза статья на днях попалась. Классика. — Моей мамы давно нет, — зачем-то говорит Чейз. Он правда, серьезно не собирался этого делать. Вряд ли студента с Агатой Кристи это интересует, вряд ли такое заявляют в первые минуты знакомства. Хаус на несколько секунд выглядит так, будто ему жаль. — Я не об этом. Но извини. — Нет, это не страшно. Вообще-то, это просто охренеть как удивительно, — восхищается он. На самом деле, Хаус ведь не сделал никаких суперсложных выводов из ниоткуда — вся информация была прямо перед ним. Но Чейз отдает себе отчет в том, что не связал бы вот так вот два факта про незнакомого человека, а даже если бы и связал, то не стал бы озвучивать их с такой уверенностью. И это цепляет. Это необычно. — Серьезно? — Хаус теперь откровенно доволен. — Ты первый, кто сказал мне это, Чейз. — А что обычно говорят? — любопытствует Роберт. Он, наверное, впервые в жизни не поправляет свою фамилию на имя. — "Пошел к черту". И Чейз смеется так, что отставляет кружку, чтобы не разлить чай. Они разыграли диалог из "Этюда в розовых тонах", и Хаус светится улыбающимися глазами. Он кажется таким юным, таким довольным и таким мудрым одновременно. И Чейз понимает, что не может быть плохим человек, с которым можно изображать доктора Ватсона. — Я действительно сын Роуэна Чейза, — добавляет Роберт. — И да, я на дух не переношу своего отца. — Мне понравилась твоя исследовательская, — вместо продолжения всей этой темы говорит Хаус, возвращаясь на свой подоконник. Чейз поднимается, споласкивает кружку и наливает новый чай. — Честно? Хаус смеется, и это очень хороший, очень приятный звук. Он раздается почти как шум темного ливня за окном. — Конечно нет, я ее даже не читал. Но, возможно, прочитаю до того момента, как ты отсюда выпустишься, если закинешь ее мне в комнату. Чейзу почему-то нравится эта самоуверенность. Возможно, потому что это далеко за границами вежливости и манер, которые ему пытались привить. Глубоко он плевал на этикет и на все остальное, что было принято в его бывшем окружении как обязательный знак человека. За эти полчаса он слышал от Хауса больше искренности, чем за всю свою жизнь с друзьями отца и заносчивыми одноклассниками из элитной школы. — Может быть, я даже закину свою исследку к тебе в комнату до того, как ты выпустишься, — Чейз улыбается и почти хочет показать язык. Он отдает Хаусу в руки красную кружку с чаем в ней, предыдущий-то он выпил. Хаус выглядит заинтригованным. Роберт думает, что уверен в том, какую эмоцию тот испытывает, каждый раз примерно на восемьдесят процентов. То есть вроде бы и да, а вроде бы и всегда остается какая-то доля таинственности. — А ты смелый, щеночек. — А тебя нужно бояться? Хаус пожимает плечами. — Я большой и страшный, и в моей голове живет злобный пришелец. — Я люблю пришельцев, — отвечает Чейз, показывая надпись на своей футболке, и забирает у Хауса кружку, чтобы сделать глоток. Еще примерно с час они обсуждают любимые темы из анатомии (потому что вторая книжка оказывается атласом по ней и заставляет Чейза вспомнить, как он в восьмом классе учил нервную систему), правительственные заговоры, тайную историю и, кажется, все на свете. После Роберт понимает, что не выдержит в сознании еще даже пятнадцати минут, желает Хаусу спокойной ночи и вырубается спустя минуты четыре после того, как стаскивает с себя джинсы и падает на кровать. *** Первое, что узнает Чейз на следующее утро, это тот факт, что на его вчерашний вопрос Хаусу "А тебя надо бояться?" правильный ответ положительный. На часах уже вторая половина дня, и он просыпается от прихода соседа по комнате, который неожиданно появляется в дверях с чемоданом в руке. Парень учится на втором курсе на иммунолога, его зовут Ронни, и Чейза радует, что он не один, не считая Хауса, приезжает в кампус за полторы недели до учебного года. — Подожди, — Ронни сидит на кровати, скрестив ноги в цветных носках, и удивленно подается вперед. Его голос почти соскакивает на восхищенно-пораженный шепот. — Ты говоришь, что видел вчера Хауса? Грега Хауса? И он живет на этом этаже? Чейз валяется на животе в своей серой футболке и что-то не понимает, что вызывает такую реакцию. — Ну да, — отвечает он. — Парень, похож на старшекурсника, представился Хаусом. Не знаю насчет имени. Мы вполне мило поболтали где-то час, а что, собственно, такого? Ронни только пораженно смеется. — Ну ты даешь, конечно. Хаус — легенда и знаменитость. Он тут умнее некоторых преподов, а еще язва и социопат. Его на дух переносят только двое, и то я не знаю, как они еще не сбежали. Чейза это сказочно удивляет. Может, он вчера встретился с кем-то другим? — А кто его переносит? — вместо этого спрашивает он. Ронни начинает распаковывать вещи и охотно делится: — Его лучший друг, Джеймс Уилсон из онкологии, он на курс младше. Не знаю, что их такое связывает, но дружбы крепче я не видел. Хотя, впрочем, поговаривают, что они спят вместе, — вдруг смеется Ронни. — Я не знаю, верить или нет. Чейз только качает головой. Он устал от сплетен еще в светском обществе, но сейчас ему, пожалуй, впервые действительно хотя бы любопытно, кто и с кем. — А еще один? — Одна, — поправляет парень. — Лиза Кадди, она в одном потоке с Джеймсом. Те, кто не считают, что Хаус спит с Уилсоном, считают, что он спит с ней. Ну это уже действительно забавно. — А в этом престижном учебном заведении есть люди, которым не интересно, с кем спит Хаус? — спрашивает Роберт. Ронни качает головой. — Неа. У нас даже есть тотализатор. Кстати, мне мама с собой испекла курицу. Будешь? Чейз понимает, что хорошие отношения в студенчестве, кажется, начинаются с еды и кивает. *** Они с Ронни съедают курицу, и Чейз тратит пять долларов из своей двадцатки, чтобы купить две бутылки лимонада и ведерко мороженого. Они смотрят сериал, знакомятся и обнаруживают, что обоим нужна работа, что, в общем-то, не редкость. Еще полдня проходит в обсуждении объявлений из разных газетных вырезок, которых у Ронни целый ворох, и они отправляются погулять вечером. — Так ты говоришь, вы, не знаю, нормально взаимодействовали с Хаусом? — интересуется Ронни. На нем простая светлая ветровка и джинсы, а на Чейзе его черное пальто, и он чувствует себя вампиром из старинного замка. — Более чем нормально, — пожимает плечами Роберт. Лужи почти высохли, и поэтому он пинает по асфальту камешек. — Он хороший собеседник и, кажется, реально какой-то гений. А ещё не особо похож на социопата. Ты прикинь, он понял, что я не люблю своего отца, потому что я приехал на неделю раньше в вуз! — Кажется, я в этом году поставлю не на Джеймса, — Ронни хитро смотрит на него, и его темные волосы подсвечивает солнце. — А на кого? — На тебя. Чейз от неожиданности фыркает и выпускает камешек из-под подошвы. — Смешно. Я тоже поставлю на кого-нибудь, но сначала мне надо увидеть Лизу и Джеймса лично. Они уходят, и вечером, когда Ронни прекращает вертеться и засыпает, Чейз никак не может выкинуть из головы Хауса, невинную шутку своего соседа по комнате и вопрос, когда же он увидит этого старшекурсника снова.