комната 207

Ронни расслабленно и довольно заходит в свою комнату. До начала занятий остается четыре дня, и, хотя большая часть народу уже начинает активно заезжать, утром все еще можно постоять под горячим душем минут пятнадцать-двадцать. Он чуть не спотыкается о порожек, когда за дверью видит Хауса вместо своего соседа по комнате. К такой подставе его никто не готовил, и Ронни, совершенно растерявшись, делает вид, что так и должно быть. Легенда университета валяется на кровати Чейза, щелкая семечки, и разглядывает потолок. — Хаус, а что ты тут делаешь? — наконец спрашивает Ронни, усаживаясь на своей кровати с книгой. Он не собирался читать, но находиться в одном помещении с этим чудиком несколько неловко, и он ищет, чем бы занять себя, пока тот не уйдет. Он же собирается уйти, да? Тот не поворачивает головы. — Телевизор смотрю, разве не видно? Ронни молчит. Он не имеет ни малейшего понятия, что вообще на это можно ответить, или что этот неприкрытый сарказм должен означать, и утыкается в страницы. За следующие полчаса — самые длинные полчаса в жизни Ронни — Хаус, по-хозяйски покопавшись в скудных вещах Чейза, находит его исследку и бегло пролистывает, останавливаясь на некоторых страницах, залезает на подоконник, слезает с него и молча изучает потолок, а потом Ронни благословляет возвращение своего соседа. — Привет, — Чейз открывает дверь спиной в неизменном черном плаще, потому что руки у него заняты пакетами, — там такая очередь была, ты бы просто видел! Он разворачивается и замечает Хауса. — О, и тебе привет. Вы уже познакомились с Ронни? Хаус подхватывает куртку (и Ронни честно только сейчас замечает, что она все это время висела на спинке кровати), забирает из рук Чейза пакеты, ставит их куда-то на пол и выталкивает его за дверь. — Ага, очень приятно. Не раздевайся, мы идем гулять. — Хаус, там холодно, — слышит Ронни приглушенное. — Хаус, чтоб тебя, куда ты несешься? — Тебя согреет тепло моего сердца. Давай-давай, шевелись. Ронни решает не тратить свои эмоциональные силы, чтобы пытаться уложить эту сцену в голове, и идет разбирать пакеты. Хватит с него. *** На улице действительно прохладно, и Чейз, недовольно потирая руки, косится на Хауса, который, между прочим, валялся в теплой кровати последние минут сорок, а может и больше. — За нами кто-то гонится или что? — Джеймс Уилсон и его подружка, — с ужасом отвечает Хаус. — Двое моих лучших друзей теперь спят друг с другом, и нужен кто-то, кто спасет меня от самоубийства по этому поводу. — Джеймс и Лиза? — удивляется Роберт. — А говорили.. Он не заканчивает предложение. Опасная какая-то территория начинается. — И на кого же ты хотел поставить? Пустая трата денег, можешь сразу отдать мне свою двадцатку. — У меня нет двадцатки, — сообщает он с налетом тоски. — И вообще денег нет. Хаус внезапно останавливается и молчит пару секунд, а потом разворачивается и идет в другую сторону. Чейз идет за ним — интересно же, черт подери. Он чувствует, будто вокруг все искрится, и пытается догнать старшекурсника. Хаус приводит его к зданию больницы. Чейзу кажется, что он знает, что сейчас произойдет, но это слишком невероятно, чтобы он в это просто так поверил или что-то на эту тему спросил, и потому просто ждет. Они поднимаются на второй этаж, и Хаус влетает в чей-то кабинет. — Вот, как и просили. Можно повесить что угодно и приставить куда угодно, а если день хороший, то даже использовать не как предмет интерьера. Чейз оглядывает помещение — перед ним, за столом, сидит аккуратная собранная женщина средних лет со светлой укладкой. На кресле у нее валяется белый халат — первое, что бросается в глаза — а по остальным вещам будто ураган прошелся. В понимании Чейза трехдневная тарелка с ролтоном почти никак не сопоставима с такой хорошей укладкой, но потом он видит плойку, валяющуюся между огромным справочником по юридическим терминам и тремя одинаковыми скакалками. — Зная этого, с вашего позволения, молодого человека, спрошу вас, юноша, — Чейз понимает, что обращаются к нему, и запоздало поднимает глаза, — вы ищете работу? Роберт кивает. — Да, мэм. Но я только поступил на первый курс по направлению "реаниматология" в университет Джона- Хаус закрывает ему рот рукой и дает подзатыльник. — Хопкинса, — заканчивает он. — Самый лучший вуз страны, все для вас, круглосуточно и по низким ценам. Женщина смеется, Чейз краснеет, а эмоции Хауса какие-то нечитаемые. Роберт не понимает, зачем вообще он это делает для парня, которого не знает. — Грег, отпусти мальчишку. Как тебя зовут? — Роберт, — отвечает он. — Роберт Чейз, — поправляет Хаус. Вышеупомянутый Роберт с радостью возвращает ему подзатыльник. — Сын Роуэна Чейза? — спрашивает она. Ну вот, началось. — Ну кто тебя просил? — в пустоту спрашивает Чейз, смотря на Хауса. Тот делает вид, что мимо проходил и сейчас дальше пойдет проходить, при этом с вызовом отвечая на взгляд, и Роберт чувствует, как чужие шестеренки соображают что-то саркастичное в ответ. — Да, мэм, он самый. Но мой отец не имеет никакого отношения к моему поступлению, как и ко мне и моим планам на медицину, и я бы не хотел, чтобы... — Обещаю, что не буду, — улыбается она. — Я, по правде говоря, тоже от твоего отца далеко не в восторге. Ты меня прости, но от него напыщенностью за двадцать миль веет. Чейз чувствует родственную душу — вот она, прекрасная и невозможная, сидит перед ним и не собирается считать его его отцом или охотиться за их деньгами. Рядом вертится Хаус, которому на месте спокойно не стоится, видимо. — Спасибо, — искренне отвечает он. Женщина скидывает со стола стопку бумаг. — Нам нужны ассистенты ассистентов в скорую помощь, — говорит она. — Работа грязная и дешевая, сам понимаешь, но мне начальники смен уже недели две проедают мозг отсутствием рабочих рук. О зарплате и часах договоримся, ничего сложного там нет. И, возможно, даже получится подержать в руках дефибриллятор. Дефибриллятор подержать? Чейзу по душе такие карьерные перспективы. Ронни от зависти с ума сойдет. — Я согласен, — моментально кивает Чейз. — Что подписать? Женщина опять улыбается и смотрит на Хауса, и в этот момент у них происходит некий немой диалог, в котором Чейз понимает только общую эмоциональную направленность, как будто слышит тембр голосов на другом языке. Тут ей скидывают вызов на пейджер, и она, умело лавируя в своем бардаке, подхватывает халат и быстро направляется к двери. — Приходи в субботу к восьми вечера, на месте разберемся. И паспорт не забудь. Она уже скрывается в коридоре, когда внезапно заглядывает обратно и хитро просит: — И, если тебя не затруднит, посмотри, чтобы этот балбес что-нибудь поел. Не хочу, чтобы кто-нибудь умер из-за его безразличия к таким несущественным вещам, как регулярное питание. Хаус ей показывает язык, а Чейз смеется и преувеличенно покорно кивает. — Так точно, мэм. Еще поручения, мэм? Она убегает, довольная, и Роберту нравится эта женщина, его будущий начальник. Подождите, у него есть работа! — Хаус, у меня есть работа! Мне будут платить деньги, прям денежные деньги! — он светится, подпрыгивает и чуть не сносит какие-то очередные неизвестные предметы на полу. Хаус поднимает на него глаза, полные теплого сарказма. Позже Чейз понимает, что Хаус и сарказм — это соулмейты. — Неожиданные новости. Поздравляю. Роберт довольно фыркает и идет прочь из кабинета. В лифте он говорит: — Между прочим, огромное спасибо. Я бы сюда так просто не сунулся, я ведь даже не на втором курсе, только школу закончил, считай. Хаус смотрит на него, на его светло-зеленый короткий галстук, и выражение лица у него опять нечитаемое. — Если сделаешь что-то не так, я за тебя ответственности не несу. — Почему-то я думаю иначе, — они выходят на улицу, и то ли Чейзу кажется после помещения, то ли даже потеплело. — А ты кем тут работаешь? Кто тебе эта женщина? — Любовница. Теперь ты знаешь, на кого ставить на тотализаторе. — Хаус. — Ты что, ревнуешь? О нет, только не говори, что уже сделал ставку. — Хаус! — Да чтоб тебя, — он качает головой и смотрит в небо. — Я просто делаю за нее всю ее работу, пока она копается в бумажках. Чейз понимает, что на данный момент честного ответа не дождется, и решает выяснить это самостоятельно как-нибудь попозже. — Зато я теперь почти официально трудоустроенный. По такому чудесному поводу предлагаю пойти поесть, — Чейз замечает на другом конце улицы карту города и уверенно направляется к светофору. — Эта Женщина в любом случае сказала тебя накормить. — У тебя же ещё двадцать минут назад не было денег? — Ага, и магическим образом они не появились. Ты платишь. *** Хаус достает кубик Рубика (в его кожанке почти плоские карманы, и Чейз уверен, что раньше его там не было — чудеса какие-то) и вертит его в руках, пока они ждут большую пиццу с дополнительным сыром, помидорами и без огурцов, два больших молочных коктейля, жареную картошку и сырные палочки в панировке. Это целый пир, между прочим. Он жалуется: — Я устроил тебя на работу, а теперь ещё и вынужден платить. Помолчав, он добавляет: — Меня никто никогда не ценил. И: — Леди не хочет предложить счёт пополам? Чейза это забавляет, нет, честно. Почему-то он думает, что с любым другим человеком его бы напрягало такое поведение, но не здесь, не сейчас. Хаус в своей черной кожанке, отражающейся в серебряных гранях кубика, сидит напротив, вытянув ноги по длине диванчика, и ни секунды не выглядит недовольным, хотя и ворчит. Абсолютно внезапно он скидывает ноги под стол, пододвигается дальше от входной двери и подхватывает меню, чтобы закрыть лицо. Чейз тоже подхватывает меню. — А от кого мы прячемся? Хаус молча скашивает глаза на вход. Роберт прослеживает его взгляд и замечает темноволосого юношу, который в джентльменском жесте помогает даме снять светло-бежевое пальто. У нее темные короткие кудри, белая блузка с небольшими каплями дождя и классический зонтик. Он кладет руку ей на талию, подводя к столику, и отодвигает для нее стул. — Зубы скрипят от этой картинности, — шепчет Хаус. — Помню, как ей пять, ему шесть, и они в трусах носятся по грязи, ловят кузнечиков голыми руками. А сейчас — вы просто полюбуйтесь. — Вы с Лизой и Джеймсом друзья детства? — удивляется Роберт. А Ронни еще говорил, что этот парень напротив — социопат. — Вроде это так у вас, людей, называется, — морщится Хаус. — Из одной песочницы и все вот это вот. Это ж было вопросом времени, когда они оба начнут спать друг с другом. — А почему ты сам не... — Роберт кивает головой на сладкую парочку чуть правее по помещению. Они сидят за три столика, тоже около окна, и их отсюда почти не видно. — Упаси меня Господь. Я учусь в медицинской школе и знаю, что занудство передается половым путем. Чейз фыркает, и им приносят пиццу. *** — То есть мы переживаем, — возмущенно шипит Лиза, — как сказать ему, думаем, что теперь он будет доставать всех подряд и умирать в своем одиночестве. А он, забыв про наше существование, уматывает на свидание с симпатичным первокурсником! Уму непостижимо. Джеймс хмурится, но потом его лицо светлеет, и он вздыхает. — Ладно, и правда симпатичный. Лиза воодушевленно кивает. — Но я все еще не уверен, что это свидание. Разве кто-то адекватный пойдет на свидание с Грегом Хаусом? — Да ладно тебе, — она чуть наклоняется, высматривая их общего социопата и его пару. Блондин-первокурсник увлеченно жует пиццу и, поразительно, слушает Хауса. Она думала, что его никто не способен слушать дольше пяти минут. И даже смеется, вполне довольный жизнью — не похоже, что его держат в заложниках, например, а то Лиза помнит один случай... — Что это еще может быть? Сидят тут, понимаешь ли... К ним подходит официант, и Джеймс отвлекает свою спутницу коктейльной картой. Лиза берет себе голубую лагуну и большую порцию картошки, а Уилсон выпендривается и заказывает цезарь. Кадди с грустью понимает, что ее картошка этого "я-на-здоровом-питании" поведения не переживет. Когда тот уходит, они увлекаются разговором о предстоящем учебном годе и непосредственно друг другом — таки вспоминают, что у них тоже свидание. Джеймс и рад был бы сказать, что его девушка не отвлекалась периодически на слежку за Хаусом и его блондином, но, во-первых, Лиза чересчур любопытная — как ей усидеть на месте, когда там такие новости, такие страсти? А во-вторых, он и сам ловил себя на периодических непроизвольных изучающих взглядах в сторону уже чуть ли не знакомых волос и черного плаща, неаристократично свешивающегося с красного диванчика. *** — А они правда думают, что мы их не замечаем, да? — Я тебе говорил, что они оба идиоты, — Хаус собирает свой кубик обратно уже, наверное, в шестнадцатый раз. — Почему тебя считают социопатом? — прямо спрашивает Чейз. У них еще целая половина пиццы, и ему действительно интересно. — У тебя же двое лучших друзей, еще и из детства. Я имею в виду, человеку обычно везет, если у него есть хотя бы один лучший друг. — Потому что люди обижаются на все подряд? — хмыкает Хаус. — Я ничего такого особенного не делаю и не говорю — поверь мне, они делают абсолютно все то же самое, даже хуже в миллион раз, просто заливают свою сгоревшую лапшу кетчупом и думают, что так будет вкуснее. Или что соусы что-то вообще решают. — А ты, значит, не притворяешься, что собирался жарить лапшу с самого начала, — понимающе кивает Чейз. — И соусы решают. Я обожаю соусы. — Не те, про которые я говорю. — Ну да, хорошо, не те, — Чейз как раз смотрит на фарфоровую чашечку с терияки. — Значит, ты просто говоришь девушке, что у нее плохая укладка, и за это общество тебя выпихивает за свои границы? — Я же социопат, а не ублюдок, — пожимает плечами Хаус и откидывается на спинку. — Я не буду притворяться, что это красиво, чтобы она и дальше понятия не имела, что с волосами надо что-то сделать. — Но это же невежливо, нет? — О, ты еще скажи, что поддерживаешь вежливость, — Хаус выглядит уверенным в себе и своих выводах, но каким-то образом Роберт чувствует, что тот и правда ждет ответа. Ждет какого-то подтверждения. Чейз молчит, вертит в руках картошку и никак не может перестать бросать взгляды на соусницу. — Не скажу. Хаус абсолютно неожиданно делает что-то странное — перегибается через стол и треплет его по волосам. Это... это приятно. Роберт не успевает ничего осознать толком и просто находится в ступоре, но запоминает прикосновение. — Молодец. Нормальность переоценена. Вот с этим Чейз не может не согласиться. Они соскакивают с этой темы на обсуждение всех подряд в пиццерии — Хаус, применяя ту свою удивительную способность в аналитике вещей, при помощи которой в первый день их знакомства угадал, почему Чейз приехал на неделю раньше, рассказывает ему почти о каждом посетителе. Он говорит, что девушка напротив собирается бросить парня, с которым обедает, что бабушка в уголке кофейни продает кокаин за четыре квартала отсюда, а вон те два парня совершенно обычные, они поженились месяц назад, скучно. Чейза это поражает — это так увлекательно, что он просто не может оторваться. Может быть, совесть его немного терзает — все-таки, они обсуждают незнакомых людей за их спинами, но ее оказывается неожиданно легко запихивать в темный угол сознания. Он замечает, как в глазах Хауса начинают блестеть маленькие огоньки-искорки, когда он делает очередные выводы. Чейз вскоре понимает, почему этого парня считают социопатом, почему общество не принимает его — все-таки он не эмоциональный импотент. Он действительно понимает. И тогда он убеждается: все люди — идиоты.