комната 207

Чейз осторожно ставит сумки на стол (и даже проводит рукой по черной плотной ткани — все-таки, там новое дорогое оборудование, и твердый корпус центрифуги заставляет мурашки пробежать по коже) и в ожидании смотрит на Хауса. Он возится с занавесками, с горем пополам закрепленными на шаткой конструкции из вешалок, настраивает лампы и чуть не падает, запнувшись о клубок проводов и удлинитель. На часах уже далеко за полночь — Чейз надеется, что объяснится с Ронни уже завтра. И еще — что вообще сегодня ляжет спать. — Я принесу чай, — сообщает Чейз и спрыгивает с тумбочки, на которой сидел за неимением стульев. Хаус не обращает на него внимания, и парень, в общем-то, этого и не ждет, скрываясь за дверью комнаты. На кухне темно и пусто, и ее едва-едва освещает фонарь из окна, гордо возвышающийся на другой стороне улицы. Чейз нажимает кнопку на чайнике, достает красную кружку и закидывает в нее пакетик гринфилда — механические действия; он проводит пальцем по кайме кружки, и это уже что-то необычное. У него есть время подумать — пару минут, пока закипает вода, но мысли почему-то не формулируются. Может, усталость, а может, тут не о чем думать. В голове только отрывками всплывают формулировки из лекции, которую он пытался перечитывать (прежде чем Хаус, отобрав тетрадь, фыркнул, что это — тоска и детский сад, и увлек его игрой в города), и Чейз сдается, больше не пытаясь переосмысливать происходящее. Когда-нибудь потом. Когда он возвращается, Хаус уже распаковывает вторую сумку. Чейз торопливо присоединяется к нему, поставив кружку на стол. — Вот это Рождество, — выдыхает он. Лабораторное оборудование выглядит нелепо, дорого и слишком ново для старой общажной комнатки, заставленной всяким хламом, и так только подчеркивается его прелесть. Чейз с любовью перебирает блестящие колбочки, раскладывает иглы и завороженно изучает шейкер. Он это все видел только на картинках. — Если тебе и этому шейкеру нужно уединиться, ты только скажи, — фыркает Хаус. Чейз закатывает глаза, но ничего не отвечает: он видит, как у старшекурсника в глазах пляшут те же искорки воодушевления и восторга. Они любят это дело до мозга костей, и вряд ли с этим можно что-то поделать. Разложив свои украденные сокровища, они, как два дракона, некоторое время молча любуются оборудованием, прежде чем Хаус не подхватывает самую большую иглу для пункции и не подносит очень близко к лицу Роберта. — Не хотите пригласить меня выпить, доктор? — произносит он писклявым голосом. — Хаус, — он фыркает и отводит иглу. Они оба смеются, и Чейз занимает свое место на тумбочке, подхватив тетрадку — он честно начинает пролистывать ее, пытаясь что-нибудь запомнить, но Хаус отбирает ее и закидывает куда-то на подоконник. Он выкатывает откуда-то вторую тумбочку и садится на нее, устремив внимательный взгляд на парня напротив. Чейз со смехом, интересом и налетом игривого раздражения в глазах ловит этот взгляд. — Спрашивай, — говорит Хаус. — Что спрашивать? — Что проходите. Какой месяц сейчас, ноябрь? Закончили мышцы? Чейз открывает рот. Закрывает его. Такой возможностью просто нельзя не воспользоваться. — Послезавтра по ним зачет. — Ну, смотри, — Хаус самодовольно улыбается. — В теле человека есть где-то шестьсот сорок скелетных мышц. Вообще их три типа: скелетные, гладкие и сердечные, — Хаус изображает сердечко пальцами, и Чейз громко фыркает, — их классифицируют по функциям, направлению волокон, форме и отношению к суставам. Первых есть десять типов: flexores, extensores, abductores, adductores, rotatores, sphincteres, levatores, depressores, erectores, а еще синергисты и антагонисты. А теперь, если учился и был хорошим мальчиком, переведи их. Начни с flexores. — Сгибатели, — бодро отвечает Чейз. — Еxtensores? — Разгибатели. Следующие были отводящие и приводящие. — А потом? — Rotatores? Вращатели. — Да. Их два типа — какие? — Pronatores и supinatore. Внутренние и внешние, — Чейз встает, забирает со стола кружку и пихает в руки Хаусу. — А ты ел что-нибудь за весь день? — А какое отношение это имеет к мышцам? Не отвлекайся. — Вообще-то, прямое. Хаус, я серьезно, — Чейз тыкает в него пальцем. — Я сейчас уйду, если ты не ответишь. — Какая ужасная, а главное, очень взрослая угроза, — Хаус запрокидывает голову и украдкой поглядывает на парня. — Что, тебя не поразила степень моей усталости от твоего занудства? — Шерлок, тебе надо поесть, — назидательным тоном произносит Чейз. — Поднимайся. Роберт совершенно бесцеремонно спихивает Хауса с тумбочки и пинает в сторону двери. — Давай, продолжай. Я вроде помню систематику, спроси что-нибудь еще. Хаус задумывается, отводя взгляд в левый верхний угол — вспоминает. — Давай, пусть будет сокращение. Это когда нити актина глубоко проникают, — он произносит это задыхающимся, стонущим тоном, и Чейз просто не может удержаться от смеха, — в промежутки между нитями миозина, при этом они не сокращаются сами — только общая длина актиномиозинового комплекса. — Такой способ называется скользящим, — подхватывает Чейз. — Для него нужна энергия, которая высвобождается... Ну, короче, АТФ расщепляется на АДФ и ортофосфорную кислоту. — H3PO4, да, щеночек. Ты даже что-то знаешь. Они входят на кухню, и, пока Хаус рассказывает о типах мышечных сокращений, Чейз делает бутерброды и даже успевает сварить макароны. Хаус переходит к описанию небольших мышц, которые — с его слов! — сам когда-то забывал. Рисует на себе, начиная с головы и шейных мышц. Чейз вспоминает латинские названия, и так увлекается игрой, что забывает про закипающую лапшу. Он кормит Хауса макаронами с сыром и бутербродами, пока тот читает лекцию про мышечные патологии. — И вот она лежит на полу, бьется в судорогах. Стейси кричит, типа, "Хаус, какого черта!" — она всегда это кричит, а я же вижу, что это просто симуляция, я-то ближе стою. И вот я решаю подыграть — колю ей физраствор, и девочка как новая. "Вы — мой рыцарь", говорит, и целоваться лезет. Ну, вся больница еще три месяца судачила. Чейз качает головой, уронив ее в ладони — это просто катастрофически смешно. — Целуется хотя бы хорошо? — Не, не очень, — Хаус улыбается воспоминанию, а Чейза накрывает новой волной смеха. Они обсуждают случаи в больнице еще с полчаса — успевают пробежаться по контузиям, частичным и полным разрывам, растяжениям, атрофии и сопровождающим симптомам, а так же симптомами чего могут являться все эти вещи. Время близится к четырем утра, когда Чейз уже едва ворочает языком, и латинские названия выходят похожими на заклинания. Хаус замолкает, и Чейз даже не замечает этого, засыпая лицом в стол. Он с неопределенными чувствами изучает парня несколько секунд, после чего сгружает посуду в раковину и поднимает его, чтобы довести до кровати или хотя бы до какой-то горизонтальной поверхности. Чейз немного оживляется, пока они идут к комнате 205. Он думает уйти к себе, но Хаус распахивает дверь, и будто ждет, что он зайдет, так что Чейз не отказывает себе в удовольствии. Никто не знает — вдруг студенту-старшекурснику приспичит пропасть еще на несколько месяцев. Чейз падает на кушетку, стоящую за занавеской. Хаус ворчит, но не прогоняет его оттуда, и сам укладывается на диване, завернувшись в огромное одеяло. Чейз находит себе плед. Они обсуждают мышцы еще минут двадцать, лениво перекидываясь репликами. Хаус рассказывает уже просто интересные факты и редкие болезни, а Чейз впервые за два месяца чувствует, что не боится зачета. Когда он наконец отключается, на часах уже половина пятого. *** В душе веселится шипучая радость, когда Чейз замечает вопрос по патологиям, связанный с одной из больничных историй, которые Хаус рассказывал ему вчера. Он с удивлением понимает, что впервые на зачете не нервничает и не корябает листочек ручкой по неудобному дереву парты, а улыбается, наверняка заставляя одногруппников сомневаться в его адекватности. Он идет отвечать не первым — всему, в конце концов, есть пределы — а третьим, но это тоже смело по сравнению с его обычным двадцать первым местом. Преподаватель уже готовится недовольно морщиться на его предобморочное состояние, так свойственное большинству студентов-медиков, но с приятным удивлением замечает его азарт и удовольствие, будто они здесь проходят какой-то квест, а не твердят зазубренные латинские названия. "Либо пьяный, либо обкуренный", — заключает профессор. Чейз отвечает по своему билету, запинаясь в двух местах, но с легкой подачи мозга вспоминает нужные названия. С той же подачи, уже чуть менее милосердной, он вспоминает, как следил по Хаусу мышцы, как он улыбался в полутьме кухни, как красная кружка ловила блик фонаря с улицы, как его пальцы с нажимом прослеживали sternocleidomastoideus, под которой бился пульс... Словом, вещи, которые не следует вспоминать на экзамене во имя трезвости и собранности мыслей, и потому Чейз с усилием прячет картинку туда, откуда она пришла — в недра памяти. С восторгом и разве что без крика "сдал, вашу ж мать!" он вылетает из аудитории, сжимая в руках зачетку. Но не успевает он пройти и нескольких шагов по коридору, как замечает знакомые колкие волосы и кожанку в свете окна. Лавируя между трясущимися одногруппниками, которые не обращают на него ни малейшего внимания, занятые кто медитацией, а кто — судорожным листанием конспектов размером с фолиант, Чейз быстро оказывается возле подоконника, и замирает перед Хаусом. На его губах цветет улыбка радости сдавшего зачет студента, во всем его движении так и замирает юность и страсть, стремление, какое-то будто бы начатое, но не реализованное до конца, приоткрывающее его губы в желании будто бы что-то сделать. Но он останавливается, растерянный, не очень понимающий, что такое именно хотел сделать или сказать, и потому просто расплывается в улыбке — снова, как дурак, как солнце из окна — и поднимает вверх зачетку. Хаус треплет его по волосам. — Молодец, щеночек. Поздравляю, — он не улыбается — усмехается, но Роберт будто бы как-то понимает все это на каком-то уровне подтекста, и большего ему не нужно. Хаус скидывает ноги с подоконника, и Чейз, недолго думая, залезает туда же, и его спину тут же начинает припекать позднее ноябрьское солнце. Он только сейчас понимает, что его все же потряхивало от волнения, и Хаус, замечая это, закатывает глаза и опускает ему руку на плечо. — Да ладно тебе, принцесса, — ворчит он. — А дальше как, после экзаменов? На руках тебя прикажешь выносить? Чейз фыркает и отстраняется. — А ты волонтером вызываешься? — Бегу и тапочки теряю. Ну, слушай, — Хаус внезапно становится будто бы чуть серьезнее, но эта перемена, кажется, заметна одному только Роберту: он уверен, что со стороны они все еще лишь студент, сдавший зачет, и умеющий радоваться за других друг. — Готов к небольшому потрясению? Чейз отрицательно мотает головой и говорит: — Рассказывай. *** Семью минутами, тремя лестницами и одной молчаливой перебранкой взглядами спустя они уже бегут заросшими дорожками между общагой и больницей. Когда Хаус наконец останавливается, Чейз тратит целых сорок секунд, чтобы привести дыхание в норму, прежде чем возмущенно спрашивает: — Куда мы так неслись, позволь спросить? Хаус выглядит не слишком-то лучше него. Он сверяется с часами, выкидывая из рюкзака плед и падает на него, не расстилая. Чейз недовольно сгоняет его и нормально расстилает покрывало по инею травы; Хаус уже держит в руках термос, наливает крышечку и отдает ему. Чейз пару долгих секунд замирает. Этот жест... — У тебя руки дрожат, — кивает Хаус. — Прекрати выделываться и пей. Прежде, чем он успевает отмереть, Хаус щелкает затвором и пьет прямо из горла термоса. Глаза у Чейза почти лезут на лоб, и он выпивает нечто, что, как он думал, является очень горячим чаем, из крышки. — Пиво, — констатирует он. — Серьезно? Кобальтовые глаза смеются, и из рюкзака появляется второй термос, а вместе с ним — какие-то бумажки с неровным, дерганым почерком, диаграммы и распечатки. — Тут кофе, — кивает Хаус. — А теперь посмотри и скажи, что ты тут видишь. Чейз наливает крышечку — теперь уже кофе — и подтягивает бумаги. Кофе приятно и уютно дымится в прохладе ноябрьского утра, и земля совсем немного холодит ноги сквозь плед. Первым взгляд зацепился за снимки МРТ и КТ — на тех и на других, на его скромный взгляд, все было относительно нормально. Вспомнив примерную клиническую картину, Чейз попытался отыскать признаки синдрома кортико-стриоспинальной дегенерации, инфекционных заболеваний — энцефалита, менингита, полиомиелита, что вспомнилось. Сосуды выглядели нормально — ни кровоизлияний в мозг, ни ДЭП, инсультов, ни аневризмов. Поискав среди бумаг, он обнаружил МРТ с контрастом, которая, однако, тоже ничего не показала. Снимки были чистые, насколько он мог их прочитать. В голове успела мелькнуть мысль о том, сколько стоили все эти обследования. В личном деле нашлась фотография пациента. Это темнокожий человек лет шестидесяти (без признаков столбняка — услужливо подсказало сознание), который улыбался в камеру с больничной койки. Чейза этот момент удивил. — У него что, в личном деле не было фотографии? — он поднял глаза на Хауса и заметил в его взгляде нечто такое, чему пока предпочел не давать названия. Он на секунду словно увидел себя со стороны: сосредоточенный, тщетно пытающийся что-то разглядеть на снимках, которые впервые держит в руках вживую, с растрепанными ветром волосами и остывающим кофе в руке. Будущая гроза медицины. — Ты, щеночек, задаешь правильные вопросы, — похвалил Хаус. — Нет, нам пришлось делать фотографию в больнице. И анамнез собирать полный. — Нам? — усмехнулся Чейз. Ему почему-то слабо верилось, что Хаус будет заниматься разговорами с пациентами. Хотя он ведь не всесильный — он даже так все еще студент, и было бы за счастье, даже если бы ему доверили просто задать вопросы по списку. Однако Хаус был Хаусом. — Ну, то бишь лакеям Стейси. Чейз засмеялся. Еще среди документов обнаружились результаты спинномозговой пункции и ЭЭГ, общие обследования психики, памяти, нервной системы и мозга. — Лес огромный, но грибов что-то не видать, — говорит Чейз, растерянно-поверхностно разглядывая бумажки. — Я вижу, что это должна быть какая-то болезнь ЦНС. Проблемы с мышцами, памятью, зрением... Этот парень там у вас дышит вообще? — Не знаю, уже шесть часов его не проверял, — легкомысленно пожимает плечами Хаус. — Ждал, пока ты зачет напишешь. — Если Стейси выгнала тебя из больницы спать и учиться, имей смелость так и сказать, — фыркает Роберт. Хаус загадочно смотрит на него с какой-то затаенной эмоцией в глазах, которую у парня не получается расшифровать — то ли врет, то ли и правда ждал его под дверью все это время. От этой мысли становится так... необычно, что его кто-то ждет, кто-то не случайно интересуется результатами его зачетов, кто-то, к кому можно вернуться. Порыв ветра приводит его в чувства, и Чейз откладывает бумаги. — Когда Стейси выписывать хочет? — интересуется он. — На закате, — драматично отвечает Хаус. — Дней через пять. Палата вроде как проплачена, да и дома его никто не ждет. — И что делать будем? — невинно задает вопрос Роберт, подтягивая бутылку с кофе и передергивая плечами. Замерзает, видимо. Хаус на секунду позволяет себе с головой утонуть в чувстве не-одиночества, которое поднимается с силой цунами после и правда невинного вопроса. Лиза и Джеймс всегда были с ним, но иногда, помимо ограничивания безумств, которым те время от времени занимаются, еще очень хочется кого-нибудь, кто бы их поддержал. И понимание того, что Чейз сидит здесь, с этим дурацким термосом под этим дурацким фонарем, смотрит дурацкие снимки и спрашивает, что они будут делать, как будто это само собой разумеется, что они должны что-то сделать... Это накрывает его с головой, а выражается в легком движении влево нижней губой, напоминающим скорее ухмылку, чем улыбку. — Чейз, — вместо ответа говорит он. Парень поднимает глаза, удивленный обращением по фамилии. — Дай мне клятву на крови. — Я уже, — закатывает глаза он. — Клубную карту мне не выдали, показать не смогу. Но ты что-нибудь для следующего раза придумай. — Да нет, я серьезно, — перебивает его Хаус. — Дай клятву. Он достает карманный ножичек, подтягивает к себе карту пациента и разворачивает руку в приглашающем жесте. Чейз недоуменно и недолго смотрит на него; появляется мысль свалить куда подальше. Роберт мысленно оборачивается на общежитие и стоящий рядом с ним университет. Если он сейчас уйдет, он спокойно вернется домой, сделает домашку, может быть, посмотрит фильм, и ляжет спать. Утром пойдет на пары, и все будет, как обычно. Нервозность уляжется, а проблемы с умирающим мужчиной не станет. Он столкнется с этим когда-нибудь позже, в свое время, постепенно. Все будет, как положено. Но он, вероятно, больше не увидит Хауса... И так и не узнает, от чего умирает Сойер. Закатывая рукав, Чейз протягивает руку вперед. Хаус моментально обхватывает его запястье и заносит лезвие. — Уверен? — Нет, подожди, дай-ка подумать. Лучше все же позвоню в полицию, — парень закатывает глаза. — Режь. Дважды Хауса просить не надо. Пораженный моментом, Роберт даже не морщится; Хаус быстро делает надрез на своем пальце и смешивает их кровь. Он оставляет яркий отпечаток на светлой бумаге файла и кивает, чтобы Чейз сделал то же. Узоры их пальцев украшают с двух сторон имя их первого пациента — Джона Сойера. — Я сделаю все, чтобы спасти его, — тихо произносит Хаус, и это самая серьезная фраза, которую Чейз слышал от него за все время их знакомства. — Я сделаю все, чтобы тебе помочь, — шепчет он и улыбается. Он не может оторвать взгляда от лица мужчины на фотографии; ему кажется, что застывшие краской на бумаге глаза теперь пылают огнем жизни и ветром надежды. Вместо умирающего одинокого пожилого человека он внезапно видит Джона Сойера — профессора из Сент-Льюиса, которому еще предстоит собирать вокруг себя восторженную аудиторию студентов и возвращаться домой к красавице-жене. В этот момент Чейз второй раз в жизни чувствует, что делает все правильно. Хаус прекращает любоваться им, его молодостью и энергией, капающей из надреза на пальце на снимок МРТ, и сосредотачивается. — Я хочу его выкрасть. Роберт моргает, уставившись на него. — А Джеймс и Лиза в курсе? Хаус дарит ему взгляд, полный восторженной гордости. — Единственное, что ты хочешь спросить? — А что я должен? — Чейз пожимает плечами. — Куда? В комнату твою, там же теперь филиал операционной. Когда? Когда Стейси его отправит домой, конечно. Дней через пять, как мы выяснили. Зачем? Потому что... потому что ты хороший человек, вот почему, — с хитрой улыбкой заканчивает он. — Садись, три, — ухмыляется Хаус. — Будет четыре с плюсом, если скажешь, почему я не хороший человек. А я явно не один из них. — Угу, — отвечает ему Роберт, — как скажешь. Соглашусь на свою троечку. Хаус качает головой. Он сгребает папки и термосы обратно в рюкзак, поднимается; Роберт делает то же самое и слегка сжимается, когда порыв ветра забирается под куртку и за капюшон. — А пока мы ждем почти неделю, — говорит он, перекатываясь с пяток на носки, — опять куда-то пропадешь? Хаус решительно верно считывает нехитрый подтекст и треплет его по волосам. — Весь в твоем распоряжении. Развлеки меня. Можешь начать со стриптиза. *** — А ты точно знаешь значение слова стриптиз? Может, тебе словарь подсказать? — Хаус ворчит, оглядываясь по сторонам. Чейз снимает куртку и вешает на знакомый крючок, здороваясь с парнем за стойкой. Помещение с декором в стиле бохо, просторное и светлое — на бежево-древесных стенах черно-белые рок-н-ролльные постеры, всюду расставлены столы и плетеные стулья, раскиданы подушки и ворсовые мягкие ковры. Хаус послушно стаскивает обувь и идет за Чейзом, обходя группку подростков, играющих в монополию, нескольких ролевиков с ДнД, двух мужчин лет за пятьдесят за партией в Го и девочку с самоучителем французского. Наконец, Чейз заводит его за угол, и тогда Хаус видит Его — Сибург шестидесятых годов для двухсот пластинок. Музыкальный аппарат выглядит настолько же аутентичным, насколько рабочим; названия песен на белых бумажках рядом с кнопками притягивают зачарованный взгляд. Хаус изучает его, после чего с довольным видом гордого кота оглядывается на Чейза (не менее гордого собой — так и знал, что старшекурснику понравится) и снова возвращается к автомату. — Пять центов не найдется? — спрашивает он. — Найдется, но музыку выбираю я, — хитро улыбается Чейз, проскальзывая к кнопкам. Он машет Хаусу, чтобы отошел, и тому остается смириться; монетка со стуком падает в щель. — Мам, ну можно я нажму? — пискляво доносится сзади. Роберт, уже занеся руку над кнопкой, на секунду задумывается, а потом так же быстро сдается. — Иди сюда. Но песня все равно будет моя, — уверенно говорит он и перехватывает запястье, рукой Хауса нажимая на квадратик с номером. Тот щелкает, а по помещению начинают прыгать первые ноты "Blue Blue Sky", а Чейз отпускает его руку и начинает танцевать. Это выглядит слегка нелепо и очень радостно, и Хаус не может сдержать улыбки. — Потанцуй со мной, ты, ископаемое, — зовет парень, поворачиваясь под аналогичные слова в песне. Он двигается немножко глупо и часто повторяет движения, водит в воздухе руками и кружится, и весь его образ, от светло-серых носков до последнего золотого волоса на голове, отображает чистое счастье и отсутствие какого бы то ни было стеснения. Ему хорошо, и он тонет в этом чувстве, утягивая Хауса за собой. — Спорю на двадцать баксов, что тебе на самом деле не наплевать, что о тебе подумают, — выдает Чейз. — Не переживай, они не осудят. Хаус, постояв две секунды, принимает вызов. Он делает два больших шага и обхватывает первокурсника одной рукой за талию, другой берет его руку, переплетая со своей и поднимая наверх, а потом делает несколько вальсирующих движений по комнате. Чейзу кажется, что он слышит, как кто-то восторженно свистит, но все, о чем он может думать — только небо в кобальтовых глазах. Хаус наклоняется ниже, к самой его щеке, и шепчет: — Двадцатку можешь отдать завтра. И в этот момент в помещении звучат никому не слышные колокольчики — в антикафе заходят Джеймс Уилсон и Лиза Кадди. Чейз уже успел подумать, что сейчас Хаус оставит его и уйдет куда-нибудь за столик, но тот не отстраняется. Он прикрывает глаза и просто кружит их по комнате, и парню думается, что спор Хаус выиграл совершенно честно — тому и правда наплевать. Из приятной туманной дымки его вырывает смутно знакомый женский голос: — Обалдеть надо. Песня как раз заканчивается, и Чейз, открыв глаза, видит обрамленное волнами каштановых волос лицо Лизы. Она недоуменно-удивленно улыбается, поглядывая на Джеймса. Тот стоит рядом со слегка неопределенным, но в целом благоприятным выражением. — И тебе привет, Хаус, — кивает он. — Поговорим? Бросив на Чейза странного содержания взгляд, Хаус медленно оттекает от него и легко пожимает плечами. — Конечно, Джимми-бой. Они выходят на улицу, скрываясь от любопытных глаз. Лиза и Чейз смотрят друг на друга, а после одновременно фыркают. — Присядем? — вежливо предлагает Роберт, забирая у Лизы пальто. *** Уилсон стоит рядом с ним — ровно так, как он делает вот уже примерно всю жизнь. Он курит трубку, замотанный в однотонный шарф, и перестукивает черными лоферами. Хаус играется с йо-йо и наматывает круги вокруг, практикуя трюки. — Кто он? — интересуется Джеймс. — Нет никакого "его", — возмущенно отзывается Хаус. — Я буду верен тебе до конца своих дней, мы же поклялись тогда, в церкви. Спустя небольшое молчание, Хаус добавляет: — А если ты про блондина-красавчика с первого курса, так это мы просто друзья. Ревновать нет причин. Джеймс вообще никуда не торопится — спокойно выпускает в воздух кольца дыма и смотрит наверх, на осеннее небо, прислонившись своим черным шерстяным пальто к кирпичной стене. — О боже, какой же ты зануда, — наконец сдается Хаус, мстительно выбрасывая йо-йо прямо в лицо лучшего друга. — Не знаю я, понятно? — О! — оживает Уилсон. — Я слышу прелестную песнь правды. — Вы полюбуйтесь, оно разговаривает, — Хаус ворчит и забирает у него трубку, тоже выпуская в серое небо серый дым. — Его зовут Роберт Чейз, учится на первом курсе. Научная работа по реаниматологии. Размер обуви надо или не надо? — язвит он. — Ох да, еще он отпрыск Роуэна Чейза. — Я не об этом спрашиваю, — спокойно отвечает Джеймс. — Но спасибо за официальное представление. Хаус молчит еще немного, искоса поглядывая на Уилсона. — А если я сейчас убегу? Я быстро бегаю, — заявляет он. — Не придется отвечать на твои дебильные вопросы. — Я тут, они с Лизой там. Куда ты убежишь? — фыркает Джеймс. — В пустыню, — Хаус закатывает глаза. — Я уже тебе ответил: я не знаю. Я с ним не играю. Тут, по всей видимости, скорее он со мной играет. — Боже, — пораженно выдает Уилсон. — Все хуже некуда. — Ага, — соглашается Хаус. — Ну, я пошел? — А что с ней? — спрашивает Джеймс, прекрасно зная, что именно этого вопроса Хаус предпочел бы избежать. — Ничего, — отвечает он. — Я люблю ее. С этими словами Хаус вручает ему трубку и уходит в антикафе. Джеймс трет лицо холодной рукой и вытряхивает пепел. Он тоже заходит внутрь. Хаус уже успевает присоединиться к Чейзу и Лизе; его рука подозрительно близко лежит на спинке дивана, и Джеймс кровью распишется, что тот невесомо перебирает блондинистые пряди. Лиза на секунду отвлекается, чтобы осторожно бросить на него взгляд, и он так же осторожно качает головой. У нее появляется испуганно-шокированное выражение лица, и Джеймс спешит присоединиться к ней, чтобы успокоить. Ведь они оба знают, как сильно и давно тот, кто сидит напротив них и дарит совершенно очарованные взгляды миловидному смеющемуся первокурснику, влюблен в Стейси Уорнер.