комната 207

За учебой незаметно пролетает месяц. Чейз знакомится со своими одногруппниками — большинство ему вполне ожидаемо не нравятся. Но думать об этом ему почти некогда, заваленному огромными списками литературы, которую нужно не только изучить и уметь применять, да еще и найти где-то; кроме того, его занимают административные и технические вопросы распределения по подгруппам, оформления стипендии, бесконечные потоки документов, которые нужно откуда-то брать, подписывать и куда-то относить. Бюрократическая волокита, смысла в которой не видит никто, а делать необходимо. Чейз, однако, восхищен темпом жизни и учебы. Из тех, кто ему относительно симпатизирует в группе, они успевают сдружиться с девушкой, которую все называют Тринадцатая. Она показывает ему секонд-хэнд на окраине города, где оба отыскивают себе на удивление приличную одежду, а он знакомит ее с коллекцией фильмов, которые посмотрел за свою жизнь, пересказывая сюжеты по памяти — денег на кино нет. Они вдвоем нередко оказываются в общей кухне якобы с целью заниматься, но чаще они болтают, прикрываясь благими намерениями, и обсуждают всякую ерунду. Более того, Чейза все же берут помощником в отделение скорой помощи, и половину времени, которое он не спит, он проводит в больнице, набираясь опыта и общаясь с врачами. Пациенты через одного либо скучные, либо невыносимые, но Роберту все равно кажется, что занятия лучше в мире не придумали, чем торчать в ночную смену в больнице, есть засохшее печенье в перерывах и слушать рассказы докторов о том, как к ним пешком приходили подростки с рукой, болтающейся на ниточке, оставляя за собой потоки крови, и умоляли не звонить родителям. С Хаусом они не пересекаются все это время. Роберт думает об этом, но не поднимает эту тему ни с Тринадцатой (спасибо большое, язвительно шутить он и сам умеет), ни с Ронни. Однажды ему кажется, что видит его, когда поднимается на второй этаж больницы, чтобы увидеться с Той Женщиной (позднее Чейз узнает, что это доктор Стейси Уорнер, но все равно мысленно называет ее как при первой встрече), но не-Хаус катастрофически быстро исчезает в чьей-то палате, где тут же резко спадают жалюзи, закрывая ее от любопытных глаз, и Чейз так и не понимает, его ли он увидел. Зато время от времени в коридорах вуза он замечает Джеймса, почти всегда в компании Лизы. Они часто ведут жаркие дискуссии, и Чейз, даже если и хочет подойти и поинтересоваться насчет их друга, раз за разом оставляет эту идею. Перед сном он предполагает, что Хаус, возможно, куда-то уехал и не живет в комнате через две, потому что, серьезно, нельзя жить на одном этаже и ни разу не пересечься за месяц. Иногда, не замечая его на парах, думает, могли ли отчислить такого гения, каким ему показался Хаус; в какой-то момент даже доходит до вопроса о том, нет ли у того неизлечимой болезни или депрессии, которая заставила бы безвылазно лежать в комнате. Ни одна из версий не выдерживает строгой критики, потому что у Чейза нет информации, чтобы строить аргументы, а взять ее неоткуда. В конце концов, как это обычно и бывает, все разрешается в одну пятницу перед долгими выходными, включающими в себя следующие три дня. *** Этот год в университете для Лизы Кадди начинается проще, чем предыдущий. Они с Джеймсом (вопреки мнению Хауса) не находятся в устоявшихся отношениях пары, не встречаются друг с другом, но при этом ни с кем другим — тоже, оставаясь самыми близкими людьми. Практически лучшими друзьями, но больше; практически парой, но меньше. Они живут в одной комнате, и она позволяет себе пока что об этом не задумываться. Как бы там ни было, а основной предмет их дискуссий в настоящий момент составляет Хаус. Они оба прекрасно знают, насколько в его духе исчезнуть куда-нибудь на месяц-другой и не поставить их в известность, но это никаким образом не мешает беспокоиться. И гадать, что случилось на этот раз. Время от времени Лиза замечает того блондина, с которым Хаус был на свидании (по ее мнению)/на прогулке (по мнению Уилсона). Она чувствует исходящий от него интерес и практически слышит, как он задает тот самый единственный вопрос, понятно о ком, понятно какой. Но Лизе нечего ему ответить — она знает не больше, чем он, и потому не подходит сама. Пускай этот милый первокурсник и дальше считает, что у них с Джеймсом все под контролем в отношении Хауса — крепче будет спать. Может, они еще не на той стадии знакомства, когда ему время понимать, что Хауса невозможно контролировать, думает она. Поэтому в ту самую пятницу она в очередной раз оставляет без внимания вопросительный взгляд Чейза, пересекаясь с ним в коридоре, и уезжает с Джеймсом на речку. (К сожалению, у нее с собой два огромных атласа, оба весом больше, чем мясо, которое они собрались пожарить, но ничего не поделаешь — они в меде учатся). *** Через несколько часов после встречи с Кадди в коридоре, Чейз, отстраняясь от книги и разминая кисть, кидает в мусорное ведро закончившуюся ручку. Конспект выходит всего страниц на двадцать, если считать с каждой стороны листа, и парень решает прогуляться на кухню. — Принеси мне что-нибудь, — просит Ронни. Он сидит на кровати, обложившись тетрадками со школьных времен, и старательно перерисовывает на ватман кости черепа с латинскими названиями. Чейз заглядывает в схематичный рисунок, рассматривая аккуратные подписи, кивает и выходит из комнаты. Он задумывается, осталось ли что-нибудь съедобное в их тайниках на кухне, и его сегодняшняя порция хаусо-мыслей исчерпалась в первые семь минут после того пересечения с Лизой, поэтому Чейз совершенно не обращает внимания на ту синюю дверь комнаты 205, когда проходит мимо нее. В том числе поэтому он не сразу удивляется, когда эта самая дверь распахивается. Из-за нее появляется Хаус собственной персоной, с горящим взглядом, который Чейз замечает прежде, чем подозрительные черные сумки в его руках и маску на лице. Он замирает, и мысли разбиваются, разлетаясь в разные стороны. Чейз хочет сказать: "о, привет" или "ты все это время тут был?", или "а что в пакетах?", но не может мгновенно сформулировать ничего из этого. Хаус оглядывает его с видом "о, тебя-то мне и надо", о чем-то раздумывает (не больше секунды) и, разворачиваясь, заходит обратно в комнату. Чейз немного сомневается, идти ли ему за ним, но тут рука Хауса (в медицинской перчатке) затаскивает его внутрь, и дверь захлопывается. В коридоре остается пусто. В комнате темно. Чейз оглядывается по сторонам; Хаус осторожно ставит сумки на пол и быстрыми шагами проходит к ящику стола. Половина комнаты завешана двумя белыми простынями, перекинутыми через нагромождения из неизвестного происхождения мебели. — А что происходит? — наконец интересуется Чейз. Он с любопытством рассматривает шаткую конструкцию; когда он уже практически дотрагивается до нее рукой, Хаус разворачивается и строго смотрит на него. — Понял, не трогаю, — пожимает плечами парень и убирает руку. — Ты собираешься кого-то убить? Хаус, выудив наконец из ящика связку ключей, идет обратно к сумкам. — Нет, — отвечает он. — Примерно наоборот. Хочешь со мной? Будет весело, но уголовно наказуемо. Чейз поднимает брови и внимательно смотрит на Хауса. Тот, снова с сумками в руках, смотрит на него в ответ. — Информация по делу только после клятвы на крови и вступления в клуб, — говорит Хаус. Роберт вздыхает, но черт его подери, если он сможет сегодня уснуть, не получив ответы на все вопросы. Он забирает одну из сумок и идет за Хаусом. *** Они спускаются вниз по улице, идя какими-то гаражами и стройками. Уже поздний вечер, небо смеркается, наступает ночная прохлада (осень), и на дорогу время от времени падает резкий свет старых лампочек. В сумках что-то подозрительно звенит и стукается, и Чейз решает, что сейчас самое время принести клятву на крови. — Итак, я здесь. Что ты собираешься сделать? — спрашивает он. Хаус недолго молчит. — Стейси хочет убить кое-кого, а я хочу его спасти. В целом, все просто, — отвечает он. Роберт молчит, очевидно не удовлетворенный такой отмашкой, и Хаус продолжает. — Она — заведующая отделением. У нее лежит один мужчина, черный, сорок восемь лет. Родственников нет, анамнеза тоже, ничерта с ним не понятно, он медленно помирает, а она уперлась и говорит, чтобы все так и осталось и что какие-то дебилы в белых халатах уже испробовали все, что было можно. Женщины жестоки. Чейз задумывается. — Клиническая картина? — спрашивает он. Хаус с готовностью принимается рассказывать. — Его трясет, как на электрическом стуле. Слабовыраженная деменция — нарушения долговременной памяти и абстрактного мышления. Он сегодня тебе скажет, что родился во Франции и переехал оттуда в тридцать, а завтра — что всю жизнь работал и жил в Аргентине. Головные боли, небольшие нарушения зрения. — Двойное зрение? — А ты умный, щеночек, — Хаус улыбается. — Я об этом думал. — Энцефалит? — Чейз серьезно задумывается, пытаясь вспомнить что-то, но в голову лезут только справочники по анатомии и латинские названия костей черепного отдела. — Нарушение координации... нейросифилис? Что-то с мозжечком, с центральной нервной системой? Спид? Хаус смеется, и что-то в этом смехе есть приятное и многообещающее. — Притормози, а то так закончатся все умные названия, которые в школе в книжке прочитал. Чейз закатывает глаза. В этот момент он замечает, что они подходят к больнице, где оба работают, правда с какого-то черного входа и из кустов. — План такой, — внезапно сообщает Хаус, останавливаясь. — Я хочу сначала позаимствовать кое-что из лаборатории, пригодится. В аптеке сегодня смена у студентки твоего потока — построишь ей глазки и выпросишь вот этот список, — у Чейза в руках оказывается бумажка с на удивление разборчивым почерком, — а потом будет самая интересная часть. Хаус берется перелазить через забор и машет парню; Роберт как-то догадывается, что от него требуется перебросить сумку, и делает это почти на автомате, спрашивая: — Нет, а задумал-то ты что? Но Хаус не отвечает, напоследок указав на список у Чейза в руках, и быстро удаляется в направлении черного входа — приоткрытой двери, подпертой шваброй. Роберт думает, не бросить ли это все дело, но решает, что брать лекарства в аптеке — еще не преступление. Ну, или не такое уж и большое преступление. Через полчаса Чейз старательно листает журнал, припарковавшись в каком-то незаметном уголке, с рюкзаком, половина которого забита лекарствами из списка Хауса. Он думает о том, что раньше какая-то подобная авантюра представлялась сложнее, но приходит к выводу, что это лишь предрассудки о неопробованном. Девушка в аптеке бегло проглядывает рецепты за подписью доктора Уолтер, занятая написанием конспекта (да, как он понимает). Разумеется, подпись доктора Уолтер руки негласного доктора Хауса. Чейз считает, что ее невнимательность — чистой воды везение, но, тем не менее, он стоит здесь, с тем, что было необходимо, а все остальное уже не играет роли. Хаус появляется через полуторачасовые двадцать минут, наполненные для Чейза нервным чтением статьи неизвестного авторства о случае коровьего бешенства, недавно зарегистрированного в Миннесоте, из которой он не запоминает ни слова. Роберту не понятно, что заставляет его так нервничать, когда дело уже сделано, но от рюкзака все равно хочется побыстрее избавиться, уйти от сдавливающих стен больницы куда-нибудь на свободу, и чтобы все закончилось. И все же он стоит там, когда Хаус мелькает в коридоре напротив. Стараясь вести себя естественно, Чейз неторопливо закрывает журнал, почти демонстративно смотрит время на наручных часах и степенным ленивым шагом человека, раздраженного ожиданием, перекинув только одну лямку рюкзака через плечо, идет туда, где скрылся Хаус. Тот вылавливает его перед кафетерием. — О, какие люди! — восклицает Хаус. Он делает несколько широких шагов по направлению к Чейзу и обнимает его, довольно быстро отстраняясь — ни дать ни взять приветствие давних друзей. Роберт чувствует, как мир на секунду съезжает с оси, становясь каким-то совершенно иным, и тут же возвращается обратно. — Подумать только, — отвечает Чейз и широко улыбается. В этой улыбке столько подтекста, скрытого эмоционального тарахтения, что Хаусу даже не нужно быть Хаусом, чтобы понять этот невысказанный монолог. Он отвечает на него своим все-будет-нормально взглядом. — А я думал, что еще два года не увидимся. Несколько заскучавших в очереди пациентов обращают на них внимание, как и медсестры в приемной, но многие почти тут же опускают взгляды, поняв для себя ситуацию от начала до конца и посчитав не стоящей интереса. — Точно, — Хаус перекидывает руку через его плечо. — Давай-ка прогуляемся, тут место хорошее есть недалеко. Чейз кивает, идущий только потому, что твердая рука Хауса направляет его к выходу из больницы. *** Когда они вырываются на воздух, Чейз не чувствует, что на улице похолодало градусов на семь, и по его венам так же бежит разгоряченная кровь, хотя ничего такого сверхъестественного не случилось. Хаус сосредоточенно идет широкими шагами рядом, но на его губах проглядывает полная довольства улыбка человека, планы которого исполняются наилучшим образом. — Так, черт возьми, что происходит? — снова спрашивает Чейз, когда они оказываются в уже знакомом гаражном переулке, с обеих сторон окруженном только старыми домами и редкими электрическими лампами. — Мы спасаем чью-то жизнь, — отвечает Хаус, — я ж тебе уже сказал. И вообще, смотри-ка. Пребывая в прекрасном расположении духа, какое бывает, когда все так, как нужно, Хаус осторожно ставит на землю и раскрывает спортивную сумку. Чейз с удивлением припадает к ней, и баночки в его рюкзаке звенят, вызывая мелькнувшую на лице Хауса гримасу боли. Он ворчит, чтобы Чейз был осторожнее, но тот его не слушает. В сумке Роберт обнаруживает лабораторное оборудование, почти новое, все обернутое тряпками. Он рассматривает в искреннем удивлении (и легком ужасе, и возбуждении, и да — какой-то детской шаловливой радости) центрифугу, два шейкера для одной и двадцати двух пробирок (последних он наблюдает штук сорок), небольшой термостат и всякую мелочь — пипетки, стекла, шприцы разных форм и размеров, несколько игл для люмбальной пункции. — Хаус! — восклицает Роберт, не зная, что еще сказать и как продолжить свою мысль, потому что все его эмоции не укладываются в слова, и он только надеется, что все, что он хотел бы выразить, и так понятно по этому простому обращению. (Он еще не знает, сколько раз в своей жизни скажет это "Хаус!", которое будет означать все разнообразие человеческого спектра эмоций во всевозможных комбинациях, иногда с примесью нецензурной лексики.) На удивление, Хаус понимает. — Успокойся, все нормально, ты никого не обокрал, — говорит он и торопливо помещает все богатство обратно в сумку, застегивает ее и снова кладет руку на плечо Чейза, направляя его нетвердые обескураженные шаги. — Разве что я, и то немножко. Ты не то что как соучастник не пройдешь — по незнанию тебе даже административку не дадут. Так что расслабься. Чейз молчит, ничего не отвечая. Он, конечно, понимал, что Хаус не с Той Женщиной будет болтать целых полчаса, прихватив с собой две спортивные черные сумки, но факт воровства дорогого лабораторного оборудования все равно не укладывается в его голове, и на все количество и без того бегающих мыслей сваливается тонна вопросов о том, куда он ввязался и с кем, а главное — так ли хорошо то, что они делают, как это ощущается, и не нужно ли ему подумать раза два или восемь головой, прежде чем так поддаваться на авантюры человека, которого не знает и разве что на чистом предчувствии отвечать может за его благие намерения. — Инспектор Лестрейд, замолчите, вы слишком громко думаете, — усмехается Хаус, почувствовав, как сильно загружается Роберт. Однако Чейз ему не отвечает, мучающийся вопросом, в конечном итоге задавившим все остальные, возникшие за эти несколько десятков секунд в его голове. Он замедляется, уже собираясь нырнуть из времени и пространства в реку беспокойства и переосмысления своих действий, когда Хаус вылавливает его оттуда, как будто подсекая рыбу, пока она еще на крючке, хотя уже почти сорвалась. Он закатывает глаза, в очередной раз ставит сумку на землю, разворачивает к себе потерянного, готового к приключениям, хорошо умеющего читать людей первокурсника с потрясающими золотистыми волосами и целует его. Это обстоятельство достаточно отрезвляюще, чтобы Чейз практически отпрыгнул от него, распахнув свои светло-серые с зеленой примесью глаза. — Разрешения спрошу в следующий раз, — легкомысленно разводит руками Хаус. — В этот мне некогда переживать твой кризис мировоззрения. Давай, последний шанс. Ты со мной или нет? Роберт, держась за черную лямку рюкзака, заполненного лекарствами, которые он практически украл, стоя поздним вечером в гаражах напротив фигуры невозможного, опасно-притягательного своей неизвестностью студента, которого видит третий раз в жизни, понимает, что вопрос некорректный. Не с ним он или нет — почему он с ним? — Ты меня уже достал, — вздыхает Чейз и направляется вперед, к общаге, которая высится архитектурной громадой далеко за покошенными домиками. Хаус таинственно и молча улыбается. — О, как хорошо, что мы наконец порешали с твоими психологическими проблемами, — говорит он, — и дешевле, чем нанимать реального врача, тем более что все они — дураки. Чейз решает, что подумает обо всем этом позже. Он внезапно вспоминает о недописанном конспекте на завтра, о Ронни, который наверняка его потерял раз двадцать, о количестве домашки, которое ему все еще осталось, и очень-очень горестно вздыхает. Но все же чувствует себя счастливее, чем за прошедшие два месяца. *** Они почти три часа сидят в так называемой засаде: нужно пронести огромные сумки мимо консьержки и не вызвать вопросов. Хаус говорит, что все гениальные планы — это простые планы, и предлагает просто подождать, пока она отойдет в туалет. Проходит где-то сорок минут, прежде чем Роберт начинает вспоминать, сколько времени проходит от поглощения жидкости до попадания в мочевой пузырь. Он обращается к Хаусу со слабой надеждой, что помнит неправильно. Хаус эту надежду разбивает вдребезги. — Если она полностью здорова — то часов шесть-восемь, щеночек, — припечатывает он. — У тебя, может, картишки найдутся? Чейз едва удерживается от желания стукнуть его чем-нибудь, да хоть бы даже своим двадцатистраничным конспектом, который к завтра нужно выучить. Нелегальные попытки спасти чью-то жизнь — это, конечно, очень весело, но Роберт даже за это не согласен отправляться на пересдачи и вылетать из университета. Они сидят на лавочке напротив огромного здания общаги, после заката начавшего выглядеть еще более готически-пугающим. Шпили устремляются в небо, а гранитные плиты будто придавливают к земле своим весом — как гелиевые шары, к которым привязан шарик с водой. Начинает холодать. Чейз в упор не понимает, как Хаус сидит в своей легкой кожанке, будто сейчас душная июльская ночь. Спину немного греет рюкзак, но с каждой секундой начинает казаться, что больше, чем еще минут десять, Чейз не выдержит. — Напомни, почему я должен здесь сидеть? — ворчит Роберт. — Понятия не имею, почему ты тут сидишь, — пожимает плечами Хаус. — Тут не так много тащить, я и без тебя справлюсь. Это действует как-то отрезвляюще. Как будто ты приходишь на сложную пару, которую ведет противный препод, а ее отменяют. Чейз подскакивает со скамейки. — Ты понимаешь, у меня опрос завтра, — начинает он, — Ронни, наверное, потратил час на поиск меня, что вообще-то примерно дохера для студента. У меня материала на сорок страниц, который выучить нужно, и времени уже почти двенадцать, и завтра к первой... — Так иди, чего орешь? — спокойно интересуется Хаус. Роберт останавливается. Хаус тихо и уверенно смотрит на него, засунув руки в карманы своей черной кожанки, вытянув ноги и закинув одну на другую. Рядом с ним — две спортивных сумки. Он такой холодный, несколько отстраненный, находящийся то ли полностью в моменте, либо полностью в своих мыслях — никогда не угадаешь. Его волосы приподнимает и небрежно кидает на место ветер, и он так подходит этому месту — ледяной каменной дороге, промерзшей темно-коричневой скамейке с причудливым плетеным узором, ровному и немигающему свету фонаря. Чейз хочет подойти и сесть обратно. Вместо этого он вздыхает. — Я возьму куртку и тетрадь, — говорит он. — И вернусь. Уходит он одновременно осторожно и раздраженно, как бы парадоксально это ни звучало. На ступеньках общаги Чейз оборачивается, чтобы кинуть быстрый взгляд на скамейку — небольшая темная фигурка одинокого студента все еще виднеется там. В голову приходит мысль, что у него завтра, должно быть, тоже пары. И материала наверняка побольше, чем у самого Роберта, и требования повыше. И все же он сидит там, со сворованным оборудованием из лаборатории, с целью спасти одну-единственную человеческую жизнь, на которую махнули рукой. С планами, которые относительно человека в его положении — простого студента четвертого курса — назвали бы дикими и сумасбродными. В душе у Чейза что-то переворачивается, когда ее прошивает осознанием, что на свете есть такой человек. Одинокий студент, который жертвует всем, чтобы спасти жизнь. Это великое добро, это нечто, о чем поют песни и читают речи политики, никогда не понимая, о чем они говорят. Великое добро — такое, как Хаус. Оно чаще преступно, наказуемо и жертвенно, чем наоборот. Оно одиноко и забыто, и о нем почти никогда ничего не слышно. И оно есть — в этом студенте старшего курса. В социопате, в человеке, который не следит за словами и делами. В Хаусе. Чейз скрывается за дверьми общежития.