мстители

      Чифую появляется на его пороге сам; Баджи открывает дверь, и, заметив его, все ещё окровавленного и еле живого, замирает в проеме, и ни впустить, ни прогнать не может.       А он усмехается, вытаскивая из куртки пачку лапши; выглядит Чифую так, словно не ненавидит, словно ничего плохого не произошло, словно Баджи не вдалбливал его в землю еще пару часов, заставляя кровь вместе с легкими выблевывать.       Баджи ненавидел то, что он так себя вел.       Каждый раз.       — Я принес лапшу, — смеётся Чифую. — Напополам заварим?       Кровь стекает по его губе на подбородок и падает вниз; Баджи его к себе притягивает, заставляя уткнуться в свою грудь, а сам чужие волосы гладит, и ненавидит всех. И себя, и ебанного Чифую, снова оставшегося на его стороне — даже после того как чуть ли от его рук не сдох, придурок ебанутый.       — Прости, — шепчет Баджи сумбурно в чужую макушку, — Прости меня, прости, прости, прости…       Чифую, кажется, тихо всхлипывает, обнимая его (или все же всхлипы принадлежат самому Кейске?), и кровь пачкает домашнюю футболку, но это последнее, что их интересует. Баджи действительно боялся его не увидеть; он действительно хотел увидеть Чифую ещё хотя бы один раз.       — Прости меня, Чифу, прости меня, солнце, прости…       — Хватит, — всхлипывает Чифую. — Все хорошо. Ты ведь сделал то, что должен был. Я не виню тебя.       А стоило бы; стоило и винить, и ненавидеть, и вообще делать все, лишь бы назад к нему не приходить. Баджи хотел бы, что бы Чифую его ненавидел; так было бы гораздо проще, так было бы спокойнее, так было бы надежнее.       Так Баджи с поставленной целью бы точно справился и Кисаки бы уничтожил; потому что во всех его планах всегда была только одна ошибка — Чифую Мацуно, и эти ебанные чувства к нему.       Чувства к нему Баджи всегда хотел бы вытравить больше всего; только что бы он не совершил…       Этот ебанутый мальчишка оставался рядом.       Баджи затаскивает его в дом, смывает всю кровь, и каждый синяк, каждый кровоподтек, каждую рану и царапину обрабатывает с такой осторожностью, словно разбить его боится. Чифую не жалуется.       Не жалуется, и когда Баджи прислоняется своим лбом к его, и снова шепчет:       — Прости меня.       — Я на тебя и не злился, — жмет плечами он. — Все хорошо. Лучше завари лапшу уже, я зря её тащил что ли? Жрать хочу.       Баджи в ответ лишь смеётся — с каким-то еле заметным облегчением, с какой-то тоской и тяжестью; но смеётся, и ставит чайник. Чифую голову ему на плечо укладывает, и сопит, игнорируя саднящую боль под ребрами.       А Баджи Кейске себя ненавидит; потому что всю боль Чифую принес именно он, и потому что таких вечеров, когда они смогут есть лапшу вдвоем, у них точно больше не будет.       — Эй, солнце?       — Ну чего тебе ещё? — отзывается Мацуно.       — Я люблю тебя.       — Долбоеб? В честь чего такие признания? — фыркает он. — Я тебя тоже.       Баджи смеётся; и только он знает, что это было их последнее свидание, последняя разделенная напополам лапша и последнее признание в любви.       Свастоны всегда стоили дороже него самого.