бывает

      Манджиро давно путается в днях/месяцах/годах, проведенных без Кэна — обрезает волосы, потому что больше некому их расчесывать и заплетать, почти не спит и не знает, сколько прошло времени; и почему-то только теперь, когда они уже разошлись, когда все закончилось, он ловит себя на мысли о том, что ищет своего Кэнчика в каждом прохожем, в каждой детали, в каждом чужом жесте.       Почему-то только сейчас понимает, как много для него Кэн делал; почему-то только сейчас понимает, что никогда не переставал его любить, и нечего было раздумывать двести раз над одним и тем же вопросом — «все ещё любишь?» — потому что ответ всегда был одинаковым.       Манджиро Сано никогда не умел отпускать людей; особенно это касалось Кэна Рюгудзи.       Отпустить его Манджиро, кажется, никогда не сможет.       Впрочем, Кэн возникает на пороге и х квартиры сам; с усталой усмешкой прислоняется к дверному косяку, и глаза его сияют в полутьме прихожей, так знакомо и реально. Он кажется каким-то видением, пришедшим к Манджиро в полубреду — он спит, наверняка спит, а проснется, и Кэна рядом уже не будет. Они ведь разошлись; их история закончилась тогда, когда они оба не захотели сражаться дальше, и просто сдались, отпустив друг друга.       — Привет, — усмехается он. — Как ты?       — Как видишь, живой, — жмёт плечами в ответ Манджиро. — Будешь кофе?       — Буду, идем, — кивает Кэн.       На кухне он сам находит чашки, и заваривает кофе тоже сам; с его ухода в квартире не меняется ровно ничего, только лишь все солнце куда-то исчезает, оставляя Манджиро во тьме, абсолютной и беспросветной. Впрочем, его солнцем всегда был Кэн; и это, должно быть, был ответ на вопрос о том, куда делось все солнце.       Просто солнцем всегда был Кэн Рюгудзи.       Наблюдая за чужими движениями, такими знакомыми, что дыхание спирает, и под ребрами саднит, а наброситься с объятьями хочется только лишь ещё больше, Манджиро снова ловит себя на мысли о том, как сильно здесь его не хватало.       И он действительно рад, что Кэн вернулся; пусть, может, лишь на время, но он ведь пока ещё здесь, правда?       Он ставит перед ним чашку с кофе, а сам усаживается напротив, и ручку кружки сжимает в руках до побелевших костяшек. Манджиро на него смотрит, и каждое движение ловит, потому что в последний раз они вот так вот сидели друг напротив друга, кажется, целую вечность назад.       — Ты обрезал волосы, — замечает Кэн.       — Да, — кивает в ответ он. — За ними всегда мог ухаживать только ты, так что… так проще. Но лучше ты, Кэнчик, расскажи что-нибудь.       Кэн лишь усмехается, и, протягивая к нему ладонь, по щеке аккуратно пальцами ведет; этого хватает, чтобы все чувства — давным-давно забытые и похороненные — вспыхнули снова, и, улыбнувшись, Манджиро к его ладони ближе льнет, и отпускать не хочет.       Только не снова; остаться в темноте опять, едва-едва привыкнув к свету, кажется самой жестокой вещью в этом мире.       — Я… Я соскучился по тебе, вот и все, — смеётся он. — Да и ты ведь не справишься без меня, я знаю.       Манджиро в ответ смеётся, подсаживаясь ближе, и голову опускает ему на плечо; Кэн целует в макушку — аккуратно и ласково, и этого им обоим и не хватало, кажется. Все ссоры, все скандалы, все уже кажется далеким и ненужным, да и они никогда не умели злиться друг на друга долго. Все их ссоры всегда заканчивались так; дороги всегда сходились вместе.       — Я по тебе тоже, Кэнчик. Не уходи больше. Не оставляй меня одного снова.       Собственный голос кажется каким-то незнакомым и слишком сдавленным; но Манджиро ничего с собой поделать не может — ему действительно становится легче сейчас, когда все остается позади. Его Кэнчик к нему возвращается, и снова светом своим, теплом его согревает; остаться без него было самой худшей вещью в его жизни, расстаться было самой ужасной глупостью из всех, что он совершал.       — Ты всё ещё любишь меня, Манджиро? — слабо усмехается Кэн.       И Манджиро не думает над ответом ни секунды.       — Я в с е г д а буду любить тебя, Кэнчик.       Он в ответ усмехается, целует в лоб, и отзывается:       — Что ж, это отлично. Потому что я тебя тоже, и уходить во второй раз не планирую. Должен же кто-то присматривать за тобой?       — Никто, кроме тебя, не может, — смеётся Манджиро в ответ. — Только ты.       — Я знаю, — кивает в ответ Кэн. — Кто же ещё-то?       Он в ответ лишь улыбается снова, и ближе к нему тянется; Кэн его целует. И они словно вернулись в то время, когда были счастливы и весь мир казался бесконечным, когда вместе они могли пойти против всего мира одни.       Но уходили ли вообще?       Манджиро почему-то уверен, что нет.