Парень из клуба.

      На кухне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и приглушённым гулом холодильника. Вару сидел на высоком барном стуле, сжимая в пальцах стакан с водой, который так и не поднес к губам. Он уставился в столешницу из тёмного мрамора, но видел не её, а ледяные серые глаза Куромаку. В ушах до сих пор стоял тот голос — безжалостный, ледяной, выдергивающий его из настоящего и швыряющий обратно в самый страшный кошмар его юности. Не слова, а сам тон, сам взгляд — это было знакомо на каком-то глубоком, животном уровне, недоступном для памяти.       Феликс и Зонтик молчали по другую сторону стола, обмениваясь краткими, тревожными взглядами. Блондин первым нарушил молчание, его голос прозвучал осторожно, без привычных насмешливых ноток. — Эй... Ты как? — спросил он, глядя на Вару.       Зелёнка медленно поднял голову. Его лицо было бледным, а за стёклами очков зелёные спирали казались тусклыми. — Как будто меня снова поставили к стенке, — хрипло выдохнул он, и это была чистая правда, без прикрас. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Этот... Куромаку. Он... Он вёл моё дело. После той драки. Он хотел, чтобы меня упекли в колонию. Говорил, что я «неисправимый элемент» и «опасен для общества». — Вару горько усмехнулся. — Ага, опасен. А потом приходят такие, как он, и делают из тебя загнанного зверя.       Он отпил наконец глоток воды, но она казалась безвкусной, пустой. — Данте... Данте тогда еле вытащил меня. Уговаривал, договаривался, чуть ли не на коленях стоял. А этот... — он снова замолкал, не в силах подобрать слова, чтобы описать тот леденящий ужас, который он испытывал перед Куромаку.       Феликс слушал, на его лице боролись разные эмоции. Он знал, что Куромаку мог быть суровым и безжалостным в работе, но то, что он видел в коридоре... Это было что-то другое. Это была не профессиональная строгость, а что-то личное. — Я... я не знал, — тихо сказал Феликс. — Я знаю, что Куро бывает жёстким, но... чтобы так... — А Ромео... — Вару перебил его, его взгляд стал острее. — Зачем он встал между нами? Зачем он меня прикрыл?       Этот вопрос висел в воздухе. Для Вару это было необъяснимо. Ромео — самовлюбленный, легкомысленный богач, который видел в нём забаву, очередную причуду. Почему он вдруг решил играть в защитника?       Зонтик, до сих пор молчавший, робко кашлянул. — Может быть... может быть, он просто не терпит, когда на его территории кого-то третируют? — предположил он. — Он ведь... своеобразный. И очень не любит, когда что-то идёт не по его сценарию.       Вару фыркнул, но в его фырканье не было прежней злобы. Была усталость и полная растерянность. — Какой сценарий? Сценарий, где он играет доброго принца, а я — несчастную зелёную Золушку? Бред. — Он поставил стакан на стол с таким звонким стуком, что оба парня вздрогнули. — Мне нужно убраться отсюда. Пока этот серый призрак не решил, что пора довершить начатое.       Он соскользнул со стула, но тут же схватился за столешницу, чтобы не упасть. Тело, забытое на время в адреналине и страхе, снова напомнило о себе ноющей болью.       Феликс инстинктивно шагнул вперёд, чтобы поддержать его, но замер, увидев выражение его лица. Вару не нуждался в помощи. Ему нужен был выход. Но выхода, как он теперь понимал, не было. Побег от Ромео уже не казался решением. Потому что за стенами этого особняка его поджидала куда более старая и куда более страшная опасность. И против неё у него не было никакой защиты. Кроме, как это ни парадоксально, того самого розового болвана, мотивы которого он всё ещё не мог понять.       Вару стоял, держась за столешницу, его взгляд был устремлён в пустоту. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, ударяясь о стены страха и непонимания. План «убраться отсюда» рассыпался в прах. Куда бежать? К Данте? И привести эту тень прямиком к его порогу? После всего, что тот для него сделал? Нет. Это было невозможно. — Чёрт, — вырвалось у него сдавленно, и он с силой провёл рукой по лицу, сдвигая очки. — Чёрт, чёрт, чёрт...       Он чувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны — холодная, безжалостная машина в лице Куромаку, с другой — непонятный, но внезапно ставший единственным укрытием, розовый дизайнер. И он, посередине, со своей болью, своим гневом и своим беспомощным страхом.       Феликс наблюдал за ним, и на его лице появилось необычное для него выражение — не ехидство и не раздражение, а что-то вроде... понимания. Он тоже знал, что значит быть в тени старшего брата, жить по его правилам, чувствовать себя вторым сортом. Хотя его ситуация и не шла ни в какое сравнение с тем, что пережил Вару, впервые он увидел в этом зелёноволосом ёжике не просто объект прихоти Ромео, а человека, попавшего в беду. — Слушай, — начал Феликс, осторожно подбирая слова. — Ромео... он может быть идиотом, самовлюблённым и надоедливым. Но если он сказал, что ты под его защитой... он это имеет в виду. Он не отступит. Даже перед Куромаку.       Вару медленно повернул к нему голову. Его взгляд был полон сомнения. — Почему? — это был единственный вопрос, который имел значение. — Какое ему до меня дело? Я для него всего лишь... развлечение. Игрушка, которая неожиданно оказалась сложнее, чем он думал. — Не знаю, — честно признался Феликс, пожимая плечами. — Может, ты ему и правда нравишься. По-настоящему. А может, он просто ненавидит, когда кто-то пытается диктовать ему правила на его территории. Но это не важно. Важно, что сейчас он — твой единственный щит. И, похоже, он это знает.       Вару снова уставился в столешницу. Щит. Ромео как щит. Абсурдная мысль. Но другой не было. Он был прижат к стене, и эта стена внезапно оказалась розового цвета.       Он глубоко вздохнул, заставляя дрожь в руках утихнуть. Паника медленно отступала, сменяясь усталой, вымученной решимостью. Бежать было некуда. Значит, придётся остаться. И разобраться во всём этом. Разобраться с Ромео. С его мотивами. И с тем, что ему теперь делать с тем призраком из прошлого, который теперь знал, где его искать. — Ладно, — прошептал он сам себе. — Ладно. Посмотрим, во что ты играешь, король червей.       Он снова надел очки, и его взгляд из-за зелёных спиралей снова стал острым, цепким, хотя и уставшим. Он больше не был загнанным зверем. Он снова становился Вару — колючим, дерзким и готовым дать сдачи. Просто теперь ему предстояло вести эту битву на неизвестной ему территории и с неожиданным союзником.       Вару медленно выпрямился, оторвав ладони от холодной столешницы. Дрожь в коленях почти утихла, сменяясь знакомым ощущением стальной пружины внутри, которую сжали до предела, но не сломали. Он бросил взгляд на Феликса, затем его внимание наконец-то переключилось на второго парня, который всё это время молча стоял поодаль, словно тень.       Он выглядел молодо, даже по-юношески. Бледная кожа, тёмно-бирюзовые волосы средней длины и широкие голубые глаза, в которых читалась смесь тревоги и неподдельного интереса. Он стоял чуть позади Феликса, как бы ища у него защиты, но при этом внимательно изучал Вару. — А ты кто такой? — спросил Вару прямо, его голос всё ещё звучал хрипло, но в нём уже вернулись привычные колкие нотки. — Его тень? — Он кивнул в сторону Феликса.       Блондин вздохнул, словно ожидая этого вопроса. —Вару, это Зонтик. Мой... — он на мгновение запнулся, подбирая слово, и на его щеках выступил лёгкий румянец. — Парень. Зонтик, это Вару. Гость Ромео.       Зонтик робко улыбнулся, сделав небольшой шаг вперёд. —Привет, — произнёс он тихим, но приятным голосом. — Я... я слышал о тебе. Немного. — О, неужели? — Вару язвительно изогнул бровь. — И что же тебе рассказал этот жёлтый болтун? Что я проститутка с дурным характером, которую его брат подобрал в ночном клубе?       Зонтик смущённо покраснел, а Феликс возмущённо фыркнул, но прежде чем он успел ответить, парень с бирюзовыми волосами сделал небольшой шаг вперёд. Он выглядел немного нервным, но не испуганным. — Нет! — поспешно возразил Зонтик, волнуясь. — Ромео сказал только, что нашёл... очень интересного человека. И что ты попал в неприятности. Я... — добавил он, словно это объясняло его повышенный интерес. — Я пишу детективы. Работаю вместе с Куромаку, чтобы делать истории... более реалистичными. Поэтому я... я немного понимаю, каково это, когда на тебя смотрят как на... проблему.       Последнюю фразу он произнёс тише, и в его голубых глазах мелькнуло что-то понимающее. Это было не сочувствие, не жалость, а скорее признание того, что он сталкивался с подобными ситуациями — пусть и по другую сторону баррикад.       Вару оценивающе его оглядел. «Пишет детективы». «Работает с полицией». Странная компания для Феликса. И уж тем более для Ромео. — С Куромаку? — повторил Вару, в его голосе зазвучал лёгкий скепсис. — Значит, тоже пришёл с ним... завершать старые дела?       Зонтик быстро замотал головой, его бирюзовые пряди колыхнулись. — Нет! То есть... я здесь по работе. Чтобы помочь с обеспечением безопасности предстоящего показа. О старых... э-э-э... делах я ничего не знаю. — Он говорил искренне, и в его голубых глазах читалась честность. Видимо, Куромаку не делился с ним подробностями своего тёмного прошлого.       Вару изучающе смотрел на него несколько секунд. Зонтик не выглядел как угроза. Скорее, как какой-то заблудившийся писаный ангел, случайно попавший в осиное гнездо. — Понятно, — наконец буркнул Вару. — Значит, ты здесь за камерами и планами этажей, а не за мной. — Да, именно так, — с облегчением подтвердил Зонтик. Он даже робко улыбнулся, словно радуясь, что хоть что-то в этой ситуации было ясно и просто. — Получается, ты тут типо свой человек у мусоров. — заключил Вару без обвинений. — Удобно. Можешь спросить у своего приятеля Куромаку, когда он планирует завершить своё старое дело? Со мной.       Его слова прозвучали как вызов, но в них уже не было прежней истерики. Была усталая горечь. Зонтик снова смутился, поняв, что оказался в самой середине чужого, давнего конфликта. — Я... я просто помощник, — пробормотал он. — И я не в очень хороших отношениях с начальством Куромаку... — Помощник? — Вару скептически поднял бровь, оглядывая его с ног до головы. Парень выглядел скорее как растерянный студент, заваливший экзамен, чем как помощник сурового опера. — И что, он тебя с собой на все допросы таскает? Для массовки? — Я писатель, — поспешно пояснил Зонтик, чувствуя себя под этим оценивающим взглядом ещё более неловко. Он казался бледным пятном на фоне яркого Вару и даже самого Феликса. — Я пишу детективные романы. А работа с Куромаку... она даёт мне материал. Основанный на реальных событиях.       Вару несколько секунд молча переваривал эту информацию. Писатель. Сидит со следователем, который когда-то чуть не упёк его за решётку, и вынюхивает сюжеты для своих книжек. Абсурдность ситуации достигла нового уровня. — Понятно, — наконец произнёс он, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Значит, ты тут типа летописец при палаче? Записываешь, как он ломает жизни, а потом это в красивый переплёт и на полку? — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Надеюсь, в своей следующей книге ты красиво опишешь, как он меня в своё время гробил. Можешь даже приукрасить. Скажешь, я был опасным маньяком, а не просто пацаном, который полез в драку за друзей.       Зонтик побледнел ещё больше. Он смотрел на Вару, и в его голубых глазах читался не страх, а что-то вроде острого, неловкого интереса и... жалости. — Я... я не знал, — тихо сказал он. — Я не в курсе всех его старых дел. Я просто... — Просто делаешь свою работу, — резко оборвал его Вару. — Все вы тут просто делаете свою работу. Одни — ловят, другие — пишут, третьи... — его взгляд скользнул по Феликсу, — приносят чай. А я, выходит, просто декорация. Удобная, чтобы все вокруг могли заняться своим делом.       Он оттолкнулся от стола и, всё ещё двигаясь немного скованно из-за боли, направился к выходу с кухни, оставив обоих парней в тягостном молчании. Но на пороге он обернулся, его взгляд упёрся прямо в Зонтика. — И как тебе мой характер, писатель? — язвительно спросил он. — Впишется в твой новый роман? Или я слишком... неотёсанный для твоего изящного слога?       Не дожидаясь ответа, он вышел в коридор, снова окунувшись в звенящую тишину особняка. Но теперь эта тишина была другой. Теперь в ней помимо его страха и гнева присутствовало ещё и осознание — он стал центром чьей-то истории. И ему очень не нравилось, как эту историю, судя по всему, собирались трактовать.       Феликс проводил взглядом удаляющуюся спину Вару, затем обернулся к Зонтику. Его парень стоял, словно вкопанный, с выражением вины и смятения на бледном лице. — Ну и характер, да? — с лёгкой усмешкой произнёс Феликс, пытаясь разрядить обстановку. — Он... не просто грубит, — тихо проговорил Зонтик, его взгляд был прикован к пустому дверному проёму. — Он... напуган. И эта злость — его единственная защита. Как колючки у ёжика. — Он медленно покачал головой, и в его голубых глазах загорелся тот самый профессиональный интерес, который всегда возникал, когда он сталкивался с сложным, многогранным персонажем. — Интересно, что именно с ним сделал Куромаку... И почему Ромео... — Эй, хватит, — Феликс мягко прервал его, кладя руку ему на плечо. — Не надо его разбирать на детали для своей книжки. Он и так чувствует себя под микроскопом.       Зонтик вздрогнул и покраснел, осознав, что снова ушёл в режим наблюдателя. —Ты прав. Прости. Просто... он очень яркий. И раненый. Такие истории... они всегда самые сложные для написания. И самые правдивые.

***

      Вару не пошёл обратно в свою комнату. Он, словно призрак, бродил по пустынным коридорам особняка, его шаги были беззвучными на мягком ковре. Мысли крутились вокруг одного и того же: Куромаку, Ромео, безвыходность его положения. Он подошёл к огромному панорамному окну в гостиной, смотря на ухоженный сад. За этими стенами — свобода, которая теперь была для него ядовитой.       Внезапно он ощутил присутствие за спиной, ещё не успев услышать шаги. Тёплые руки легли на его плечи, а затем скользнули вниз, обвивая талию. Вару вздрогнул, но не оттолкнул — тело, привыкшее к чужим прикосновениям, отреагировало раньше сознания. — Нашёл самое красивое место в доме, дорогуша? — тихий, бархатный голос Ромео прозвучал прямо у его уха. Он стоял сзади, прижимаясь к Вару всей грудью, его розовые волосы были слегка растрёпаны, а на щеке виднелась красная полоса — след от того, что он, видимо, опёрся лицом о свою руку во время совещания.       Вару замер, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки — не от страха, а от этой странной, неуместной нежности. — Отстань, — буркнул он беззвучно, но это прозвучало скорее как автоматическая реакция, чем реальный протест. — Не могу, — Ромео прошептал ещё тише, и его губы слегка коснулись его шеи чуть ниже линии волос. — Видишь ли, я только что чуть не поругался с одним из своих старейших деловых партнёров из-за одного очень колючего, очень зелёного и невероятно прекрасного парня. И теперь мне нужно убедиться, что он никуда не денется, пока я не разберусь с этой... ситуацией.       Его руки лежали на животе Вару, большие пальцы лениво проводили по ткани футболки, едва касаясь тела. Это было навязчиво, интимно и... успокаивающе. Противоречивые ощущения сбивали Вару с толку. — Я не просил тебя за меня ругаться, — выдавил Вару, глядя в своё отражение в тёмном стекле, на розовые пряди, окружающие его лицо. — Я знаю, — Ромео мягко улыбнулся, и Вару увидел эту улыбку в отражении. — Но я сам захотел. Ты ведь моя находка, mi amor. А своими находками я не делюсь. И никому не позволяю их пугать.       Он наконец ослабил объятия, позволив Вару развернуться к нему лицом. Его алые глаза были серьёзны, но в их глубине всё так же плясали знакомые искорки. — Дверь в твою комнату открыта, — сказал он, одной рукой отводя выбившуюся прядь с лица Вару. Его пальцы на мгновение задержались на его щеке. — Как и все остальные в этом доме. Ты здесь гость. — Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным. — Но если ты захочешь уйти... скажи мне. Лично. Я отвезу тебя, куда скажешь. Обещание остаётся в силе.       Он не просил остаться. Он не давил. Он снова, как и тогда в кабинете, предлагал выбор. Но на этот раз это было обёрнуто в его привычные ласки, в его навязчивую заботу, в его «mi amor». И от этого обещание звучало не как формальность, а как что-то гораздо более весомое и опасное.       Ромео не стал ждать ответа. Он лёгким движением наклонился вперёд и оставил быстрый, почти невесомый поцелуй у него на лбу. — Подумай, дорогуша, — прошептал он и, развернувшись, ушёл, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и вихрь противоречивых чувств в душе Вару.       Тот остался стоять у окна, прикасаясь пальцами к тому месту на лбу, которое ещё секунду назад горело от прикосновения чужих губ. Побег больше не казался решением. Теперь это выглядело как предательство. А это было чувство, с которым Вару не знал, как справиться. Как и с этим одним-единственным ощущением лёгкого жжения на коже лба.       Оно было крошечным, почти призрачным, но пылало ярче, чем все синяки и ссадины на его теле вместе взятые. «Подумай, дорогуша». Слова висели в воздухе, обволакивая его, как липкая паутина. «Что тут думать? — яростно спорил он сам с собой. — Он такой же, как все. Играет. Просто его игра сложнее». Но внутренний голос, обычно такой едкий и уверенный, звучал неубедительно. Ромео не просил его остаться. Он предложил выбор. И заплатил за это возможным разрывом с Куромаку. Ради чего? Ради «колючего, зелёного и прекрасного парня»? Бред.       Он с силой провёл рукой по лицу, смазывая воображаемый след от поцелуя. Ему нужно было отвлечься. Движение. Действие. Что-то, что вернёт ему ощущение контроля.       Он рывком оттолкнулся от окна и направился назад, на кухню. Ему нужно было найти Феликса. Или того писателя. Кого угодно, кто мог бы стать громоотводом для его сбивающих с толку мыслей.       Феликс и Зонтик всё ещё были на кухне. Блондин что-то тихо говорил, а его парень слушал, кивая с тем сосредоточенным выражением, которое, видимо, появлялось у него, когда он «собирал материал».       Увидев Вару в дверях, они оба замолчали. Феликс насторожился, а Зонтик снова выглядел виноватым. — Что, — ядовито начал Вару, опираясь плечом о косяк, — уже придумал, как опишешь эту сцену в своей книжке? «Травмированный юноша в роскошной тюрьме»? Или, может, «Жертва обстоятельств и роковой страсти»? — Он язвительно ухмыльнулся. — Только, чур, романтическую линию не приписывай. А то твой начальник, того и гляди, концовку исправит. По-своему.       Зонтик покраснел и опустил глаза, но на сей раз ответил твёрже, чем можно было ожидать. — Я пишу о преступлениях, а не о... чувствах, — сказал он, всё ещё глядя в пол. — И уж точно не строю догадок о чьих-то личных отношениях. — О, а вот это уже интересно! — Феликс вдруг оживился, его янтарные глаза сверкнули. Он посмотрел на Вару с новой, оценивающей ухмылкой. — Насчёт «роковой страсти». Значит, Рома уже успел проявить себя? Чем он тебя задобрял? Обещаниями? Дорогими подарками? Или... — он многозначительно поднял бровь, — уже перешёл к более тактильным методам убеждения?       Вару почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Проклятый розовый идиот и его дурацкий поцелуй в лоб! — Заткнись, — прошипел он, но в его голосе не было прежней силы. Он был пойман с поличным, и Феликс, чёрт его дёрни, это сразу понял. — Ого! — Феликс рассмеялся. — Значит, тактильными! Я так и знал! Он всегда такой. Сначала лапки пускает в ход, а потом раз — и ты уже в его сетях. Бедный, бедный Вару. Попался на крючок к самому Ромео.       Вару сжал кулаки, готовый взорваться, но... не смог. Потому что Феликс, сам того не ведая, озвучил его самый главный страх. Он и вправду чувствовал себя на крючке. На красивом, розовом, душистом крючке, с которого ему внезапно совсем не хотелось сорваться. И это осознание было самым унизительным за весь этот долгий, чёртов день.       Вару стоял, чувствуя, как жар на его щеках разгорается под оценивающим взглядом Феликса. Этот чёртов блондин видел прямо насквозь! — Он не... Это не... — попытался он запротестовать, но слова застряли в горле. Как он мог объяснить то, что сам не понимал? Этот поцелуй в лоб... он был не таким, как всё остальное. Он не был собственническим, как прикосновения Алекса. Не был грубым, как объятия пьяных клиентов. Он был... тихим. И от этого — ещё более опасным. — Ага, «не такое», — с насмешкой подхватил Феликс, явно получая удовольствие от смущения Вару. — Знаешь, я тебе даже завидую. Когда Рома входит в режим «романтика», он бывает невыносимо обаятелен. Цветы, дурацкие прозвища, вот это всё. — Он вздохнул с преувеличенной тоской. — Мне вот никто стихов не пишет.       Внезапно Зонтик, до этого молчавший и красневший, тихо кашлянул, привлекая внимание. — Феликс, — робко начал он, глядя на своего парня с лёгким укором, — не стоит его так... дразнить. Ты же сам не любишь, когда тебя выводят на откровенность. — Он сделал паузу и добавил ещё тише, почти шёпотом, но в тишине кухни слова прозвучали отчётливо: — Тем более, учитывая, что ты в своих... э-э... «взрослых» романах, обычно описываешь такие ситуации куда более благосклонно.       Наступила секундная пауза. Феликс замер с открытым ртом, на его лице сначала отразилось крайнее изумление, а затем — стремительная, алая волна стыда. Он так и ахнул, уставившись на Зонтика. — Зонт! — выдохнул он с таким ужасом, будто тот только что выдал государственную тайну.       Вару медленно перевёл взгляд с покрасневшего Феликса на смущённого Зонтика, а потом обратно. Уголки его губ непроизвольно дёрнулись. Внезапный, неконтролируемый смех подкатил к горлу. Вся нелепость ситуации — его собственный конфуз, разоблачитель Феликс, и теперь вот это, внезапное разоблачение самого разоблачителя — оказалась сильнее ярости и смущения.       Он фыркнул. Сначала тихо, потом громче. И наконец короткий, хриплый смех вырвался наружу. — «Взрослые» романы? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые ядовитые нотки, но на этот раз беззлобные. — Серьёзно? Этот... — он кивнул на Феликса, который был краснее помидора, — пишет порнуху? — Это не порнуха! — взвизгнул Феликс, окончательно теряя самообладание. — Это... эротическая литература с глубоким психологизмом! — Ага, конечно, — передразнил его Вару, впервые за сегодня чувствуя, что напряжение хоть ненамного, но спало. — «Глубокий психологизм» на розовых простынях.       Феликс вспыхнул, но на этот раз иначе. Его недавняя ухмылка сменилась возмущённой гримасой. — Это... высокое искусство! С сюжетом! И чувствами! В отличие от сухих детективных схем некоторых. — он бросил выразительный взгляд на Зонтика. — Мои «схемы» основаны на реальных уголовных делах, — парировал Зонтик с редкой для него дерзостью, и на его бледных щеках выступил румянец. — А твои «чувства» обычно заканчиваются на пятой странице, когда герои уже снимают с друг друга одежду. — Понятно. Значит, у вас тут целая писательская община. Один копается в грязном белье преступников, — он кивнул на Зонтика, — а второй... придумывает, как это бельё с них снять. — Вару усмехнулся, наблюдая за их перепалкой, и вдруг ему стало... легче.       Феликс что-то пробормотал про «неоценённое искусство» и «узколобых критиков», но уже без прежнего пыла. Его секрет был раскрыт, и теперь он чувствовал себя так же уязвимо, как Вару минуту назад.       Зонтик же смотрел на Феликса с тихой, понимающей улыбкой, словно говоря: «Вот видишь, каково это?».       Эта бытовая, почти домашняя ссора была такой нормальной, такой далёкой от его собственных проблем с Куромаку, прошлым и розовыми призраками, что он невольно расслабил плечи. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку.       Вару прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Ядовитая ухмылка не сходила с его лица, но в глазах, скрытых за зелёными стёклами, плескалось уже не одно лишь раздражение. — Ну что, мастер «глубокого психологизма», — язвительно протянул он, глядя на всё ещё красного Феликса. — И часто твой «глубокий психологизм» приводит героев в постель к розоволосым тиранам?       Феликс фыркнул, откидывая со лба выбившуюся прядь жёлтых волос. Стыд понемногу отступал, сменяясь привычным азартом словесной перепалки. — Во-первых, не тиранам, а харизматичным личностям с обострённым эстетическим чувством, — парировал он, снова обретая почву под ногами. — А во-вторых... — Он многозначительно посмотрел на Вару. — Судя по тому, как ты покраснел, стоило мне лишь намекнуть на тактильные методы Ромы, у тебя уже есть кое-какой... исследовательский материал для сравнения.       Зонтик тихо ахнул, а Вару ощутил, как жар снова приливает к щекам. Проклятый блондин! Он всегда знал, куда ударить. — Я не собираюсь это комментировать, — буркнул он, отводя взгляд. — О, не надо! — воскликнул Феликс с притворным восторгом. — Твоё пунцовое лицо и потухший взгляд говорят сами за себя! Значит, наш великий Ромео уже опробовал на тебе свои знаменитые чары. И, я смотрю, не без успеха. — Феликс, — с лёгким укором снова вмешался Зонтик, кладя руку ему на локоть. — Оставь его. Не у всех получается так легко говорить о... подобных вещах. — В его голосе снова зазвучали нотки наблюдателя, анализирующего персонажа. — У него другой жизненный опыт. Возможно, для него это... сложно.       Вару замер. «Другой жизненный опыт». Какое мягкое, стерильное выражение для того ада, через который он прошёл. Для ночей, когда его тело было не желанным, а купленным. Для прикосновений, которые вызывали не мурашки, а рвотный позыв. И этот писатель, этот нежный, бледный парень, смотрел на него с каким-то... пониманием? Нет, не с жалостью. С интересом. Как на сложный пазл.       Он вдруг почувствовал страшную, всепоглощающую усталость. Усталость от необходимости всегда быть настороже, всегда быть колючим, всегда защищаться. — Ты ничего не понимаешь, — тихо, почти беззвучно, выдохнул он, и это прозвучало не как оскорбление, а как констатация печального факта.       Наступило молчание. Даже Феликс притих, уловив смену тона. Напряжение из комнаты ушло, сменившись тяжёлым, неловким осознанием, что они все тут, на этой кухне, стоят по разные стороны огромной пропасти опыта. И мостов через неё, казалось, не было.       Вару стоял, прислонившись к косяку, и его внезапная тишина, его потухший взгляд и та фраза, выдохнутая почти шёпотом — «Ты ничего не понимаешь» — повисли в воздухе тяжёлым, неоспоримым приговором.       Феликс замер. Его насмешливый, дразнящий тон испарился мгновенно. Он видел этого Вару раньше — в машине, когда вёл его из клуба, с разбитым лицом и молчаливым отчаянием; в комнате, когда обрабатывал его избитую спину и слушал об Алексе. Это был не колючий, ядовитый ёжик, а снова тот самый загнанный, измученный парень, за плечами которого был ад, недоступный пониманию Феликса с его «взрослыми романами» и ссорами с Куромаку. — Эй, — голос Феликса стал тише, лишившись всякой ехидны. Он сделал шаг вперёд, осторожный, не делая резких движений. — Слушай... Я... — он запнулся, ища слова, что было для него редкостью. — Я не претендую на то, чтобы понять. Правда.       Он посмотрел на Вару, и в его янтарных глазах читалась не жалость, а то самое странное, непрошеное участие, которое он проявлял к нему с самого начала. — Я просто... видел твою спину, помнишь? — он сказал это почти шёпотом, чтобы не слышал Зонтик. — И я слышал, что ты рассказывал про этот чёртов клуб. Так что... да. Я не понимаю. И слава богу, что не понимаю, — он горько усмехнулся. — Но я могу просто... стоять тут. И не дразнить. Если это хоть как-то поможет.       Он не предлагал объятий, не пытался утешить пустыми словами. Он просто признал своё непонимание и предложил то, что мог — перемирие. Молчаливое присутствие.       Вару смотрел на него, и его собственное напряжение понемногу начало таять, сменяясь всё той же всепоглощающей усталостью. Этот вспыльчивый, надменный блондин, который только что выставил его на посмешище, теперь снова стал тем, кто молча и аккуратно стирал кровь с его ран. Противоречивость сбивала с толку. — Помочь? — Вару тихо фыркнул, но беззлобно. — Ничто уже не поможет. Разве что машина времени. — Увы, в этим я бессилен, — Феликс развёл руками, и на его лице появилась тень обычной ему лёгкости, но уже без насмешки. — Но могу предложить чай. Или что-то покрепче, если Рома не будет против. И... полное отсутствие глупых вопросов. На какое-то время.       Он посмотрел на Вару, и в его взгляде был немой вопрос: «Принимаешь?».       Вару медленно выдохнул. Он снова почувствовал боль в спине, усталость в каждой клетке и эту дурацкую, необъяснимую потребность хоть в какой-то точке опоры в этом рушащемся мире. Чай? Чай не заглушит внутреннюю дрожь. Не заставит забыть на пару часов леденящий взгляд Куромаку и не даст ответа на вопрос, почему Ромео поцеловал его в лоб.       Его тело, его нервы требовали проверенного, хоть и губительного, способа отключиться. — Нахрен этот чай, — хрипло выдохнул он, глядя куда-то мимо Феликса. — Есть что-то... крепче? — Он не смотрел ни на кого, его пальцы нервно постукивали по собственному локтю. Старая, укоренившаяся привычка брала верх над робкой попыткой принять заботу.       Феликс замер с чайной коробкой в руках. Он посмотрел на Вару — на его напряжённую спину, на тень в глазах, которую не скрывали даже очки. Он вспомнил его рассказ о клубе, о похмельях по утрам, о том, как алкоголь был частью той жизни, из которой он пытался вырваться. И он понял. Понял, что предложить чай сейчас — всё равно что предложить пластырь человеку с пулей в груди.       Он медленно опустил коробку на стол и направился к одному из верхних шкафчиков, до которого приходилось тянуться. — Рома держит тут кое-что для особых случаев, — тихо сказал он, доставая оттуда не до конца полную бутылку дорогого виски без этикетки. Он поставил её на стол перед Вару вместе с одним-единственным тяжелым стаканом из толстого стекла. — Но... знаешь, с обезболивающими это не лучшая идея.       Это было не осуждение. Это была констатация факта, сказанная с той же практичной прямотой, с которой он когда-то обрабатывал его раны. — Мои проблемы меня волнуют больше, чем твои советы, — буркнул Вару, но без прежней злобы. Он налил себе порядочную порцию, его рука дрожала, заставляя жидкость плескаться о стенки стакана. Он поднёс его ко рту и залпом осушил половину. Огонь растёкся по горлу и желудку, знакомый и почти успокаивающий. Он зажмурился, чувствуя, как первая волна тепла и лёгкого головокружения начинает притуплять остроту переживаний.       Феликс не стал ничего говорить. Он просто убрал бутылку подальше и снова принялся за чай — на этот раз для себя и Зонтика. Он понимал, что иногда единственное, что можно сделать — это просто быть рядом и не мешать человеку справляться с болью так, как он умеет. Даже если этот способ в конечном счёте ведёт в никуда.       Вару стоял, опираясь о столешницу, и смотрел на золотистую жидкость в стакане. Это было бегство. Временное, глупое, саморазрушительное. Но сейчас ему было нужно именно это. Хотя бы для того, чтобы пережить этот день. Чтобы найти в себе силы снова посмотреть в те алые глаза и не понять, чего он хочет от них на самом деле — чтобы он остался или чтобы он ушёл.