Парень из клуба.

      Особняк Ромео погрузился в полуденную дремоту. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, медленно ползли по полированному паркету пустых коридоров, освещая пылинки, танцующие в неподвижном воздухе. В огромных, идеально убранных комнатах царила мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом холодильника на кухне и отдалённым уличным шумом, не способным нарушить величественное спокойствие этого места. Из окон второго этажа открывался вид на пустынный двор с идеально подстриженным газоном и одинокую каменную скамейку — ни души, ни движения.       Именно в этой гробовой тишине у входной двери послышался мягкий скрежет шин о гравий подъездной дорожки. Чёрный мерседес, бесшумный и грозный, как акула, плавно подкатил к парадному входу и замер. Первым с пассажирского ряда вышел Ромео, его розовые волосы ярко вспыхнули на солнце. Он потянулся, с наслаждением расправляя плечи, и обернулся к остальным с сияющей, беззаботной улыбкой.       За ним, с противоположной стороны, появился Куромаку. Его движения были чёткими и экономными. Он поправил очки, холодным, оценивающим взглядом окинул фасад дома, будто проверяя, всё ли в порядке, и лишь потом позволил себе короткий, почти незаметный вздох облегчения.       С заднего сиденья, словно два школьника после уроков, высыпались Феликс и Зонтик. Феликс что-то оживлённо и негромко рассказывал, размахивая руками, а Зонтик слушал его с мягкой, немного сонной улыбкой, поправляя растрёпанные волосы       Из-за тяжелой портьеры на втором этаже, в щель между тканью и стеклом, за ними с мрачным удовлетворением наблюдала пара зелёных глаз. Вару, скрипя зубами от ярости и боли, сжал кулаки. Наконец-то. Его розовый мучитель вернулся. Не дав группе даже толком перевести дух, он резко развернулся и зашагал прочь от окна, его твёрдые, хоть и немного неровные из-за боли шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он шёл им навстречу.

***

— ...поэтому я настаиваю, что нам нужно удвоить количество людей у главного входа, — говорил Куромаку, поднимаясь по ступеням к парадным дверям. — Прошлый инцидент показал, что они могут отвлечь внимание на ложную тревогу с восточного крыла. — Куро, милый, ты так заботишься о моей безопасности, — томно промурлыкал Ромео, легко догнав его и положив руку ему на плечо. Его пальцы легонько сжали строгий костюм следователя. — Это трогательно. Прямо как в старые добрые времена.       Куромаку не оборачиваясь, снял его руку с своего плеча с таким выражением лица, будто убирал с костюма назойливого жука. — Ромео, это не забота, это элементарная профессиональная предосторожность. Прекрати этот дурацкий флирт. Он неуместен. — Ой, ну что ты такой скучный! — Ромео не унимался. Он снова сократил дистанцию, на этот раз его пальцы легонько коснулись локтя Куромаку, когда тот доставал ключи. — Я просто ценю твою внимательность. И твою... собранность. Это возбуждает. — Твои комплименты вызывают тошноту, — безжалостно парировал Куромаку, наконец-то открывая дверь. — И убери руку. У нас работа, а не свидание в слепую.       Но Ромео, словно не слыша или намеренно игнорируя его ледяной тон, лишь рассмеялся и последовал за ним внутрь, продолжая в том же духе. Он был упёртым в своей легкомысленности, как ребёнок, уверенный, что своей настойчивостью сможет растопить любую стену.       Феликс и Зонтик шли следом, обмениваясь красноречивыми взглядами. Феликс скривился, явно раздражённый тем, как его брат донимает Куро, а Зонтик лишь пожал плечами, мол, «Что поделаешь? Он всегда такой».       Ромео обогнал Куромаку, чтобы открыть ему дверь, и на секунду его пальцы легли на руку следователя, якобы направляя его внутрь. Куромаку лишь вздохнул, терпеливо стерпев это вторжение в личное пространство, и переступил порог кабинета.       Ромео же обернулся к Феликсу и Зонтику, которые остановились в почтительной паре шагов позади. Его игривое выражение лица сменилось на более простое, но всё же с лёгкой, понимающей ухмылкой. — Феликс, Зонтик, вы пока свободны, — сказал он, явно давая не указание, а предложение. — Пройдитесь, осмотритесь... Зонтику наверняка стоит отдохнуть после перелёта. Обсудите что-нибудь... менее рабочее. Мы с Куромаку справимся тут сами.       Его взгляд скользнул между ними, ясно давая понять, что он в курсе их напряжения и намекая, что пора бы уже его разрешить. Не дав им возможности возразить, Ромео мягко закрыл дверь кабинета, оставив брата с его парнем наедине в пустом коридоре. За дверью тут же послышался ровный, деловой голос Куромаку: «Итак, начнём с плана помещения...»

***

      Вару шёл по коридору обратно к кабинету Ромео, его шаги были быстрыми и решительными, отдаваясь чёткими щелчками по паркету. Боль в теле он игнорировал, зажав её в тиски воли и злости. В голове уже созревал план: вломиться в кабинет, встать перед этим розовым лжецом и потребовать немедленно выполнить обещание. Он уже представлял, как скажет всё, что думает об этих богатых зажравшихся ублюдках, которые считают, что могут безнаказанно играть чувствами других.       Повернув за последний угол, он замер на мгновение. Дверь в кабинет была по-прежнему закрыта, но теперь перед ней в коридоре стояли двое. Феликс, которого он узнал сразу, и какой-то парень с тёмно-бирюзовыми волосами, незнакомый. Они о чём-то тихо разговаривали, и по тому, как Зонтик слегка касался руки Феликса, а тот не отстранялся, было ясно — они знакомы близко.       Вару это не интересовало. Совсем. Его взгляд, острый и цепкий, проскочил по незнакомцу, даже не задержавшись, и тут же впился в блондина. Чужой парень был просто фоном, помехой на пути к цели.       Он без лишних церемоний подошёл прямо к Феликсу, грубо вклинившись в их личное пространство. Его зелёные глаза за стёклами очков метали молнии. — Ты, — сиплый, сорванный голос Вару прозвучал резко, без предисловий. — Где этот твой розовый мудила? Спрятался, блядь, в своём кабинете, как таракан под плинтусом?       Феликс вздрогнул от неожиданности и резкости атаки. Зонтик, стоявший рядом, отступил на шаг, его голубые глаза широко распахнулись от изумления и лёгкой тревоги. Но Вару продолжал смотреть только на Феликса, игнорируя присутствие другого человека так полно, будто его вовсе не существовало. Для него сейчас в коридоре был только один человек, который знал ответ. — Ну? — потребовал Вару, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Или ты тоже в их игре? Все тут друг за дружку горой, а я, выходит, крайний, которого можно кинуть, как пса?       Феликс отшатнулся от яростного натиска, на его лице мелькнуло смятение. Он привык к вспыльчивости Вару, но такая концентрация гнева была новой. — Постой, Вару, успокойся... — начал он, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Успокоюсь я на его похоронах! — прошипел Вару, делая шаг вперёд и заставляя Феликса отступить к самой двери. — Ох, точно, у вас же встреча! — язвительно прошипел Вару и бросил взгляд на Зонтика, исказив губы в гримасе, похожей на улыбку. — Как же важно! А то, что он дал слово и тут же его обосрал, это, видимо, мелочи? Пустяки, на которые можно забить болт?       Он сделал шаг вперёд, вынуждая Феликса инстинктивно отступить. Зонтик, наблюдая за этим, беспокойно переминался с ноги на ногу, но не решался вмешаться. Он был здесь чужаком, и буря, обрушившаяся на Феликса, явно не касалась его. — Он обещал отвезти меня домой! — голос Вару сорвался на хриплый крик, в котором смешались гнев и отчаянная обида. — Сегодня утром! А я проснулся в этом проклятом музее один, блядь! Один, как червь протухший! Ни записки, ни звонка! И ты хочешь, чтобы я успокоился? Может, мне ещё и ноги ему целовать за такое «гостеприимство»?!       Зонтик, наблюдая за этой сценой, испуганно сглотнул. Он инстинктивно потянулся к Феликсу, как бы пытаясь защитить его, но его присутствие всё ещё полностью игнорировалось зелёноволосым ураганом. Атмосфера в коридоре накалилась до предела, и казалось, ещё одно слово — и Вару действительно пойдёт на штурм. — Вару, я понимаю, ты зол, но давай поговорим спокойно. Ромео не хотел тебя бросать, у нас срочно возникли дела с показом, пришлось уехать на встречу... — Феликс пытался остудить пыл Вару, пока тот снова не перебил его. — Дела? — Вару фыркнул, и его голос звенел ядовитым сарказмом, а губы дрогнули в горькой усмешке. — Ага, конечно. Важные дела, встречи... Всё как у взрослых. А то, что ты дал слово человеку — это так, мелочь, пустяк. Небось, даже не подумал позвонить, предупредить? Или я для вас настолько никто, что обо мне и вспоминать не стоит? — Мы... мы думали, ты ещё спишь. Не хотели будить. — Феликс растерялся, уже не зная, успокаивать Вару или оправдываться перед ним. — О, как трогательно! Позаботились о моём сне! — его голос снова сорвался на крик, кулаки сжались до побеления костяшек. — А о том, что я проснусь один в чужом доме, не зная, что происходит, вы не подумали? Я не собака, которую можно приютить на ночь, а утром выбросить на улицу! Я тебе не игрушка, Феликс!       Он сделал ещё один шаг вперёд, его зелёные глаза за стёклами очков пылали таким огнём, что, казалось, могли прожечь дверь кабинета. — Так что, откроешь дверь сам, или мне помочь? — его вопрос прозвучал тихо, но от этой тишины стало ещё страшнее. — Вару, ты не понимаешь! — попытался вставить слово Феликс, но его голос потонул в ярости зелёнки. — Я всё прекрасно понимаю! — Вару рванулся к двери, схватился за ручку и изо всех сил дёрнул на себя. Дверь, разумеется, не поддалась. — Открывай, Ромео! Трусливая розовая жопа! Вылезай и отвези меня, куда обещал!       Он начал бить кулаком по массивной деревянной панели. Глухие удары эхом разносились по коридору. — Ты же сказал... слово дал... — его голос внезапно дрогнул, сдавленный рывком невыносимой обиды. Он прислонился лбом к прохладному дереву, на мгновение выдохшись. Вся его агрессия была лишь тонким панцирем, треснувшим под тяжестью очередного предательства.       Феликс и Зонтик замерли в ошеломлённой тишине, глядя на его сгорбленную спину. Даже Феликс, всегда готовый к спору, потерял дар речи перед этой неожиданной, болезненной вспышкой отчаяния.       И тут щёлкнул замок.       Дверь в кабинет отворилась нешироко, и в проёме возникла фигура Куромаку. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную сосредоточенность, сейчас было искажено гримасой крайнего раздражения. Серые глаза за стёклами очков метнули в сторону Феликса и Зонтика молниеносный, осуждающий взгляд, а затем тяжёлым, как гиря, взором обрушились на Вару.       Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Куромаку заговорил. Его голос был негромким, но каждое слово било с леденящей чёткостью, словно выточенное из льда лезвие. — Объясните мне, что за балаган вы устроили здесь, во время важной деловой встречи? — Он обратился ко всем троим, но его взгляд приковался к Вару, будто видя в нём зачинщика. — Стуки, крики, попытки взлома... Это частная собственность, а не притон для выяснения отношений.       Вару, готовый обрушить всю свою ярость на Ромео, застыл с открытым ртом. Его взгляд, скользнув за спину Куромаку, наткнулся на розоволосого дизайнера, который стоял посреди кабинета с выражением искреннего недоумения на лице. Но это было не то, что парализовало Вару.       Он узнал этого человека. Не по имени, нет. Он узнал эти холодные, пронзительные серые глаза, этот безжалостно прямой взгляд, который годами снился ему в кошмарах. Это был тот самый следователь — или оперативник, Вару никогда не вдавался в тонкости чинов, — который вёл его дело после той злополучной драки. Тот самый, кто с ледяным спокойствием настаивал на том, что «исправительная колония для несовершеннолетних станет для него наилучшим уроком», несмотря на все мольбы и заверения Данте. — Вару? — имя слетело с губ Куромаку с такой же лёгкой, почти презрительной узнаваемостью, словно он только вчера закрыл его папку. В его голосе не было вопроса, лишь констатация неприятного факта. — Я не удивлён. Такое поведение полностью соответствует твоему профилю. Неспособность контролировать эмоции, агрессия, нарушение общественного порядка. Думал, с годами хоть что-то изменится?       Вару не мог пошевелиться. Вся его ярость, всё напускное бесстрашие мгновенно испарились, уступив место леденящему ужасу узнавания. Он почувствовал себя снова тем шестнадцатилетним мальчишкой, дрожащим от страха в казённом кабинете, пока этот человек методично уничтожал его будущее.       Ромео, наблюдавший за сценой, нахмурил свои розовые брови. Его взгляд перебегал с побледневшего и внезапно съёжившегося Вару на своего невозмутимого коллегу. — Погоди... — медленно проговорил Ромео, глядя на Куромаку. — Вы... вы двое знакомы?       Куромаку не повернулся к нему, его взгляд всё ещё буравил Вару. — Официально, — ответил он сухо, как будто зачитывая справку. — Я вёл его дело несколько лет назад. Хулиганство, нанесение тяжких телесных повреждений. Я тогда настаивал на изоляции, но, как вижу, его опекунам удалось выгородить его. Очевидно, зря.       Каждое слово било по Вару точнее любого кулака. Он стоял, не в силах вымолвить ни звука, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его план, его гнев, его требование справедливости — всё рассыпалось в прах перед лицом этого человека из его самого тёмного прошлого.       Ромео медленно перевёл взгляд с Куромаку на Вару, и в его глазах читалось настоящее потрясение. Он видел, как зелёнка буквально сжимается под ледяным взглядом следователя, как дрожат его пальцы, сжимаясь в беспомощные кулаки. Это был не тот дерзкий, ядовитый парень, что бросал ему вызов в клубе или шипел от боли под его прикосновениями. Это был загнанный в угол, напуганный до оцепенения подросток. — Куромаку... — начал Ромео, и в его голосе впервые зазвучала не игривая нотка, а что-то более твёрдое, почти защитное.       Но следователь его не слушал. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию между ним и Вару. — Объясни своё присутствие здесь, — потребовал Куромаку, и его голос был низким и неумолимым, как скала. — И твою связь с Ромео. Быстро.       Вару попытался ответить, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессвязный звук. Он отступил на шаг, наткнувшись спиной на косяк двери. Боль от резкого движения пронзила его, заставив вздрогнуть, но даже это не могло вывести его из ступора. Все его защитные механизмы, всё его остроумие и дерзость разбились о каменное лицо прошлого.       Он смотрел на Куромаку широко раскрытыми глазами, за стеклами очков в которых плескалась чистая, животная паника. Он был парализован. Словно все эти годы не прошли, и он снова стоял на краю пропасти, от которой его когда-то с трудом удержали Данте и Габриэль. И тот самый человек, что когда-то толкал его в эту пропасть, стоял теперь перед ним, требуя отчёта.       Внезапно в дверном проёме возник Ромео. Он мягко, но решительно отстранил Куромаку в сторону, вставая между ним и Вару, словно живой щит. Его розовые волосы ярко выделялись на фоне строгой обстановки кабинета. — Куромаку, достаточно, — проговорил Ромео, и в его голосе впервые зазвучала не просто просьба, а приказ. Он повернулся к Вару спиной, полностью заслоняя его от леденящего взгляда следователя. — Это мой гость. И сейчас не время для допросов.       За его широкой спиной Вару судорожно глотнул воздух, словно вынырнув из ледяной воды. Дрожь в коленях не утихала, но давящая паника начала отступать, смениваясь острым, почти физическим чувством облегчения. Он смотрел на спину Ромео, на его затылок, и впервые за долгое время не видел в нём угрозы.       Куромаку медленно поднял бровь, оценивая эту внезапную перемену в поведении Ромео. Его взгляд скользнул по напряжённой фигуре дизайнера, затем попытался заглянуть за его спину, к всё ещё бледному Вару. — Твой «гость» только что пытался выбить эту дверь и нарушил рабочее совещание, — холодно констатировал Куромаку. — И, судя по его реакции, у нас с ним есть нерешённые вопросы. — Все вопросы решаются в своё время, — парировал Ромео, не отступая ни на шаг. Его алые глаза встретились с серым взглядом следователя, и в них горела редкая для него решимость. — Сейчас ему нужно успокоиться. А нам — вернуться к работе. Феликс, — он обернулся к брату, всё ещё стоявшему в оцепенении в коридоре. — Отведи Вару на кухню. Принеси ему воды. Или чаю. Чтобы он мог... прийти в себя.       Последние слова он произнёс чуть тише, и в них слышалась неподдельная забота, которая заставила Вару снова сглотнуть ком в горле. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и позволил Феликсу, осторожно взявшему его под локоть, отвести себя прочь от кабинета и от всевидящих глаз Куромаку.       Феликс осторожно, но настойчиво повёл Вару по коридору, чувствуя, как тот дрожит под его рукой. Зонтик молча последовал за ними, всё ещё потрясённый произошедшим.       На кухне Феликс усадил Вару на высокий барный стул. Руки зелёнки всё ещё мелко тряслись, и он сжал их между коленями, пытаясь скрыть дрожь. Он уставился в столешницу, не видя её, в ушах ещё стоял ледяной голос Куромаку. — Держи, — Феликс протянул ему стакан прохладной воды. Его голос был неожиданно мягким, без намёка на обычную ехидство или раздражение.       Вару машинально взял стакан, но не пил. Он смотрел на дрожащую поверхность воды, отражавшую свет люстры. — Он... — голос Вару сорвался, он сглотнул и попробовал снова. — Он тот... из полиции. Тот, кто хотел, чтобы меня...       Он не смог договорить. Не смог произнести слово «колония». Этот человек был его самым большим кошмаром, олицетворением того, как близко он стоял к полному краху. И теперь этот кошмар материализовался здесь, в этом, казалось бы, безопасном месте.       Феликс молча наблюдал за ним. Он видел не просто злого и дерзкого парня, а глубоко травмированного человека, за секунды превратившегося из грозы в испуганного ребёнка. — Ромео его остановил, — тихо сказал Феликс, как бы констатируя факт. — Он тебя прикрыл.       Вару медленно поднял голову. Его зелёные глаза за стёклами очков были огромными, полными непролитых слёз и немого вопроса. Зачем? Зачем этот розовый болван, этот легкомысленный повеса, который только и умел что флиртовать и досаждать, вдруг встал между ним и его прошлым? Зачем он смотрел на Куромаку с такой... решимостью?       Он не понимал. И от этого непонимания внутри всё сжималось ещё больнее.

***

      Ромео медленно закрыл дверь кабинета, щёлкнув замком. Звук прозвучал оглушительно громко в натянутой тишине. Он повернулся к Куромаку, опершись спиной о массивную деревянную панель, словно физически блокируя путь к отступлению — и для себя, и для следователя. — Что это было, Куро? — тихо спросил он. — Ты знаешь его. По-настоящему знаешь.       Куромаку, не отводя взгляда, поправил очки. —Я уже сказал. Я вёл его дело. Опасный, нестабильный подросток с явными склонностями к насилию. Дело было перспективным, но его опекунам удалось его выгородить. — Он сделал паузу, его взгляд стал ещё пронзительнее. — А теперь ты объясни мне, Ромео, что он делает в твоём доме? И почему ты защищаешь его с таким... рвением?       Ромео не отвёл взгляда от Куромаку. Серьёзность на его лице сменилась на нечто более острое — понимание. — Перестань, Куро, — тихо проговорил Ромео, отсекая его ледяной тон. — Это не про его дело в полиции. И не про «опасного подростка». Мы слишком давно знакомы, чтобы я не видел, когда ты говоришь не как следователь.       Ромео сделал паузу, давая словам проникнуть сквозь броню невозмутимости Куромаку. Тот медленно вернулся к столу, разложил перед собой планы помещения. Его движения были выверенными, механическими. — Вернёмся к делу. Система охраны периметра требует доработки, — голос Куромаку снова стал сухим и безэмоциональным. — Ты знал его раньше. Гораздо раньше. — Ромео не спускал глаз с серого затылка коллеги, ловя малейшую трещину в его самообладании. — Вару... он не просто случайный парень из клуба, не так ли?       Ромео не двигался с места. Он стоял посреди кабинета, изучая профиль следователя. Он знал этого человека слишком долго. Видел его в десятках стрессовых ситуациях, но никогда — с таким ледяным, почти личным холодом по отношению к кому-либо. — Это не просто дело, Куромаку, — тихо сказал Ромео, отбрасывая все намёки и флирт. — Твоя реакция... это не про протокол. Ты знал его имя. С первого взгляда. Спустя годы.       Куромаку не поднял глаз от чертежей. — У меня хорошая память на лица, особенно на тех, кто избежал заслуженного наказания. — Враньё, — отрезал Ромео, и его голос прозвучал резко. Он подошёл к столу, упёрся ладонями в столешницу, наклоняясь к следователю. — Это что-то личное. Я вижу. Ты смотрел на него не как на бывшего подсудимого. Ты смотрел на него... как на ошибку. На досадное упущение.       Куромаку замер. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались. Молчание затянулось, стало густым и тяжёлым. Он отвёл взгляд в сторону, к окну, но Ромео видел — это не взгляд человека, вспоминающего старое судебное дело. Когда Куромаку наконец-то поднял голову, его серые глаза встретились с алыми. В них не было ни злобы, ни гнева. Лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё... что-то старое, о чём Ромео давно догадывался, но во что никогда не позволял себе верить до конца. — Он не должен был выжить. — наконец, сквозь стиснутые зубы, проронил Куромаку. Его голос потерял профессиональную бесстрастность, в нём послышалась старая, глухая горечь. — Что?! — Ромео застыл, его дыхание перехватило. — Операция против его родителей. Они были... не просто целью. Они были чумой. И мы очищали город. — Куромаку говорил монотонно, как будто зачитывая отчёт, но в его интонации сквозила та самая неуловимая горечь. — Ребёнок... побочный продукт. Логичное решение — ликвидировать всю линию. Чтобы не осталось корней. Не осталось мстителей.       Ромео почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он всегда знал, что прошлое Куромаку до службы в полиции было тёмным, связанным со структурами, где царили свои, безжалостные законы, и когда-то давно даже сам Ромео был частью этой группы. — Данте был в твоей команде. — не задавая вопроса, констатировал Ромео, складывая пазл в голове.       Куромаку кивнул, одно короткое, резкий движение. — Он был лучшим. Но когда дошло до дела... он отказался. Сказал, что не будет участвовать в убийстве ребёнка. "Что бы ни натворили его родители, он невиновен". — В голосе Куромаку впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее презрение. — Слабость. Сентиментальность. Он взял мальчика и исчез. Бросил нас. Распустил нашу группу. Поставил под угрозу всё дело и всё из-за одного зелёноволосого отродья!       Теперь для Ромео всё встало на свои места. Легендарный уход Данте из всех оперативных дел, его затворничество, его фанатичная опека над Вару... И яростное, холодное неприятие Вару со стороны Куромаку. Это была не просто служебная неприязнь. Это была личная обида. Вару был живым воплощением того, как его старый товарищ выбрал милосердие перед долгом. Как он предал их общее дело.       Ромео медленно выпрямился, отступая от стола. Он смотрел на Куромаку, и в его глазах читалось нечто среднее между отвращением и жалостью. — И теперь... он снова здесь, — Ромео медленно выдохнул, глядя на дверь, за которой скрылся Вару. Его розовые волосы казались неестественно яркими в сумраке кабинета. — И он под моей защитой, Куро. Забудь старые приказы. Тот мальчик мёртв. Здесь остался только Вару.       Куромаку медленно повернул голову, и его серые глаза, холодные и бездонные, как озеро в тумане, встретились со взглядом Ромео. В них не было ни злобы, ни гнева — лишь ледяная, неумолимая уверенность. — Никто не мёртв, пока не закрыто дело, — его голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — И дела не закрываются, пока живы свидетели. Данте совершил ошибку, проявив слабость. Он думал, что может спрятаться, начать новую жизнь. — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Ромео. — Но прошлое имеет свойство настигать. Всегда. — Так вот в чём дело, — проговорил Ромео тихо. — Ты винишь его не в том, что он сделал. Ты винишь его в том, что Данте остался человеком.       Куромаку резко отвернулся, ударив по столу с такой силой, что тот с громким скрежетом отъехал назад. Вся его безупречная выдержка дала трещину, обнажив спрятанную за ней многолетнюю ярость. — Он остался слабым! — его голос прозвучал резко и громко, нарушая тишину кабинета. — Он поставил жизнь одного испорченного отпрыска выше безопасности тысяч! Выше принципов, ради которых мы все тогда работали! И что мы получили в итоге? — Он язвительно усмехнулся, указывая рукой в сторону коридора. — Хулигана, проститутку и постоянную головную боль! Данте испортил его, сделал из него это… это жалкое существо, не способное ни на что, кроме как ломать всё вокруг! И теперь этот сброд под твоей защитой?       Ромео слушал, и его собственное первоначальное потрясение постепенно сменялось холодной, спокойной яростью. Он видел теперь не просто строгого коллегу, а человека, отравленного фанатизмом и обидой. — Он не «сброд», — тихо, но с железной уверенностью произнёс Ромео. — И Данте не испортил его. Он спас его. От тебя.       Он сделал шаг вперёд, и его розовые волосы словно вспыхнули в солнечном луче. — Твоё «дело» закончилось много лет назад, Куромаку. Вару больше не твоя цель. И если ты думаешь, что можешь прийти в мой дом и терроризировать моего гостя какими-то своими больными фантазиями о «возмездии», то ты жестоко ошибаешься.       Куромаку обошёл стол, его взгляд скользнул по дверному проёму, словно он видел сквозь стены ту самую зелёноволосую «ошибку». — Ты хочешь его защищать? — Куромаку не улыбался. Его губы были сжаты в тонкую, жёсткую линию. — Защищай. Но помни — ты берёшь под свою опеку не просто вспыльчивого паренька из ночного клуба. Ты берёшь на себя его мишень. И всё, что к ней прилагается. Ты готов к этому, Ромео? Готов ли твой показ, твой бизнес, твой безупречный розовый мирок к тому, что за этим последует?       Ромео застыл, глядя на него. Впервые за долгое время его легкомысленная уверенность пошатнулась. Он видел не просто строгого коллегу. Он видел профессионала, для которого понятия «мораль» и «закон» были в лучшем случае условностями, а в худшем — помехами. И он понимал, что Куромаку не угрожает. Он просто констатирует факт. Как инженер, описывающий неизбежное разрушение конструкции под давлением.       В воздухе повисло молчание, густое и тяжёлое, как свинец. Вызов был брошен. И Ромео предстояло решить, действительно ли его чувства к зелёноволосому парню стоят того, чтобы впустить в свою жизнь эту тень из прошлого. — Мой «розовый мирок», как ты его называешь, — его голос прозвучал непривычно низко и ровно, — видел вещи и похуже вспыльчивых пареньков с тяжёлым прошлым. И он устоял. — Ромео выдержал взгляд Куромаку. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но он не отвёл глаз. Лёгкая, глупая улыбка, всегда игравшая на его губах, исчезла без следа.       Он тоже сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Их разделяли теперь сантиметры. — Ты прав, Куро. Я беру его под свою опеку. Всё, что с ним связано, — его боль, его гнев, его мишень... и люди, которые придут за ним. — Ромео позволил себе усмехнуться, но в его алых глазах не было и намёка на веселье. — Пусть приходят. Мой дом — не полицейский участок, где всё решают протоколы. Здесь другие правила.       Он повернулся, отсекая разговор, и направился к своему рабочему столу, будто только что обсуждали не потенциальную угрозу жизни, а выбор ткани для нового костюма. — А теперь, — Ромео опустился в кресло, и его взгляд снова стал деловым, хотя в глубине и тлела заново разожжённая сталь, — вернёмся к нашему показу. Ты обеспечиваешь безопасность мероприятия. Внешние угрозы. А всё, что касается Вару... это моя зона ответственности. Понятно?       Это был не вопрос. Это была констатация нового статус-кво. Он больше не просил. Он информировал. Куромаку молча наблюдал за ним, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но в серых глазах, на дне, мелькнуло нечто — не гнев, не раздражение, а скорее... холодное уважение к внезапно проявленной твёрдости. Он кивнул, один раз, коротко и резко. — Как скажешь. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.       Он развернул планшет, возвращаясь к схеме расположения камер. Деловая часть встречи возобновилась, но в воздухе между ними теперь висело нечто новое — нераспакованное знание, невысказанная угроза и неожиданная, хрупкая граница, которую Ромео только что провёл. И за которую был готов сражаться.