Кира здесь я!

— Но это не может быть — и никогда не было справедливостью. Нельзя создать новый, спокойный мир, убивая тех, кто невиновен и чист душой! — Словно ты сам не причастен к таким жертвам, — едко, насмешливо. Даже сейчас он как будто ещё оставался Рюдзаки, хотя прошлый образ давно исказился; в двух чёрных провалах, глядящих вперёд и вверх, не было ни сожаления, ни страха, голос бросался от шёпота к почти беззвучию, словно шипение сломанной техники. В самом деле, Эл выглядел точь-в-точь как сломанный механизм: тронь — и просто застынет, найдя свой конец, или, может быть, прежде займётся скрипением-смехом, роняя последние искры. Лайт сделал к нему ещё шаг, поддевая цепь, что теперь, укороченная, сковывала две руки одного человека. Лайт как наяву видел перед собой сцену, когда они с Эл оба были в других ролях, и вот она повторялась, зеркально обратная — и почти ускользающая в абсурд. Лайт параллельно раздумывал, не был ли всё-таки этот «арест» Эл лишь фикцией, мог ли Ватари иметь над ним силу, достаточную, чтобы бросить в закрытую камеру, не состояли ли они в сговоре. Впрочем, как бы то ни было, он сейчас был здесь, а Эл, сгорбившись, покорно сложив руки вместе, тем не менее едва только не излучал собой неопровержимую уверенность, точно уже победил и переиграл всех: — Тетрадь смерти даёт тебе силу построить любой мир, какой ты захочешь, — Лайт невольно дёрнулся, не понимая, каким образом этот человек в конце концов говорил ему эти слова. Что творилось в его голове? И таились ли тени безумия в том, кто писал с ним вступительный экзамен, привлекая внимание преподавателей своими повадками, кто открыто назвался ему, повергая в секундное ошеломление, кто играл в теннис, на самом деле пытаясь вот так увеличить проценты своих подозрений? — И то, что я делаю, — не справедливость, а чистая логика, Лайт, — он продолжил, как будто и правда хотел убедить, будто это действительно можно было понять. Ну что же, вот это уже точно можно было считать признанием. И тем не менее их разговор стоило продолжать. — О какой логике ты говоришь? — Лайт потянул за цепь, принуждая Эл немного подняться, и спустя мгновение швырнул его к стене, используя своё преимущество в виде свободного перемещения. Злость, мерно бурлившая внутри ещё с ночи, грозила вот-вот выплеснуться; и, может быть, сейчас это было бы не худшим выбором, не наблюдай за ними никто. — Не просто ли скука, помноженная на твоё непостижимое высокомерие и полученную тетрадь, подтолкнули тебя играть с миром и уничтожать его? — Любой другой Кира занимается именно этим, — лишь фыркнул тот, — выдавая убийства за благо, защиту и… — Кира здесь я! — бросил Лайт ему в лицо с раздражением и не раздумывая. Когда-то он сам и назвал его Четвёртым Кирой, ещё совершенно не зная, кто стоит за этими новыми жертвами по всему миру; но теперь было так очевидно и ясно, что Эл не мог иметь с именем воплощения справедливости на земле ничего общего. — Кира карает лишь зло, Кира — защита для слабых, для всех, кто молит о помощи! На миг бледные губы чуть дрогнули, словно бы складываясь в улыбке, — но мысль-догадка исчезла, едва промелькнув в голове. Не гонясь за ней, Лайт одной рукой сжал его горло — когда-то мечтая об этом метафорически, в этот миг он совершенно буквально едва позволял Эл вдохнуть. — Ты не сможешь творить это всё безнаказанно, — возвестил он. — Знаешь, если надеешься, что Ватари просто отпустит тебя, то в известность поставлен не только он. Что касается доказательств, то смерть Мацуды зафиксирована на камерах, как и то, что его имя записал именно ты. Хмыкнув, Эл — неисправность, ошибка, сбой — вырвался из захвата, но Лайт снова поймал его. В этот момент Лайт так сильно хотел бы ударить его — очень точно, легко и естественно. Раз, другой — его сцепленные руки не смогли бы двигаться по отдельности, чтобы ответить. Тот образ, который Лайт помнил, тот образ, который, наверное, был лишь иллюзией, теперь окончательно развеивался, не оставляя за собой ничего. — Мы можем творить это, как ты сказал, вместе, — в конце концов прохрипел Эл, качнувшись, как будто удар правда был нанесён. — Не то чтобы, получив тетрадь, я рассчитывал на наш союз… Но ты сам этого хотел, Лайт, коль скоро ты сделал всё, чтобы не допустить моего отъезда. Лайт вскинул бровь в едва скрываемом удивлении: правда ли тот сейчас имел в виду?.. Было ли это ловушкой, единственным выходом, прихотью, планом, его изначальным желанием? Как бы то ни было, едва ли следовало принимать это на веру. К тому же, как выяснилось, их путь никогда не мог быть одним. — Чего ты хочешь добиться? — прищурился он; Эл сверлил его взглядом. Итак, вовсе не требовалось быть гением, чтобы понять, что, едва их намерения разойдутся, Эл просто убьёт его. Вот на что он рассчитывал. Лайт снова представил, как, не удержавшись, ударил его, потому что Эл только ещё больше скорчился бы, потому что глаза на секунду прикрылись бы, потому что этот человек сейчас был отвратителен, сочетая в себе очевидную физическую слабость и ещё не угасшую надменность, прячущуюся на краях кривой улыбки. Верно, тетрадь смерти правда была высшей силой, но в его руках из меча правосудия и возмездия превращалась в неконтролируемый огонь, неизбежную гибель, оружие массового поражения. Эл трясся — не то смеясь, не то в истерике; Лайт потянул его за подбородок вверх, долю секунды смотря, как из прокушенной совсем недавно губы не прекращая сочится кровь, как на дне зрачков зарождается и разрастается пустота. Всё, что Лайт о нём знал, а может быть, всё, кем тот по-настоящему был, точно так же неостановимо просачивалось сквозь пробоину. — Где твоя тетрадь смерти? — спросил он, не очень рассчитывая на ответ: нет, на самом деле он ожидал ловить мельчайшие вспышки реакции, вычислять правду по той лжи, что будет ему предоставлена. — И… Гук? «Хотел бы я хоть раз увидеть того, кто неотступно следует за тобой всё это время, а сейчас где-то скрывается, наверняка просто подговорённый тобой. И не с ним ли в последние дни была Рэм, объявившаяся только теперь?» Эл моргнул, чуть повёл плечом, словно это и было ответом. Он будто куда-то проваливался, и падение нельзя было остановить, и Лайт теперь почти чувствовал, что и его тянут следом. Но ему нужно было в кратчайший срок избавить Эл от его тетради, от общества шинигами, вернуть ли рассудок и ясность ума — он не знал, только этот лже-Кира не должен был существовать. Этот лже-Кира не собирался ему отвечать, не то предлагая сыграть в игру поиска сути, не то уже едва осознавая себя, не то всё это разом.

***

Двенадцатью часами ранее, когда Ватари обнаружил Эл без сознания, когда глубокая ночь продолжалась, ещё не достигнув рассвета, Лайт просто стоял рядом и наблюдал, как Эл осторожно и бережно приподнимают, опускают на кровать, подкладывая подушку под ноги, проверяют пульс, реакцию зрачков на свет, затем будто устало вздыхают. Эл всё ещё отчасти напоминал мертвеца, его черты одновременно разгладились и заострились: исчезла слепая уверенность, этот безумный порыв, что толкнул к очередному убийству вне всякого смысла, но и на умиротворённо спящего человека он ничуть не был похож. — Вы знаете, почему он?.. — Лайт не закончил; того и не требовалось. Обрывок, который он всё ещё не выпускал, хоть и прятал в кармане, болезненно жёг ладонь. «Может быть, бесполезно скрывать факт того, что случилось: Ватари наверняка смотрел камеры, наблюдая за нами двоими, поэтому видел, как…» — Ни для кого не секрет, что Рюдзаки непросто в последние дни, — вновь вздохнул тот. Лба и щёк Эл коснулась мокрая ткань, будто взявшаяся из воздуха. — Он борется с кем-то гораздо опаснее всех предыдущих преступников, и на него давит непомерная ответственность, возлагаемая целым миром. К несчастью, сейчас у него ни единой зацепки, и он удручён, истощён, почти растерян. Он отстранился даже от поисков Третьего Киры, и что уж тут говорить о таких вещах, как сон, в котором он остро нуждается. Мог ли Ватари играть? Мог ли быть в абсолютном неведении? Где здесь крылся обман? Лайт присел рядом, с другой стороны кровати (ближе к креслу с оставленным там ноутбуком и окну), что по негласной договорённости принадлежала Эл, а сейчас была свободна. Ватари, закончив с осмотром, сидел в другом кресле, которое редко использовалось во времена цепей и поиска Хигути; вид его был одновременно мрачен и как будто слаб. Сеть морщин, вспарывавших лицо, сделалась ещё отчётливее, будто за эти дни он на несколько лет постарел. — Рюдзаки отстранился от поисков Третьего Киры, когда Четвёртый ещё не появился, — заметил Лайт, хмурясь, разыгрывая только что пришедшую в голову мысль, найденную нелогичность. — Он будто бы стал таким немного раньше, чем всё это началось. — Не думаете ли вы, Ягами-сан, — Ватари редко когда обращался к нему напрямую, но с предельной учтивостью называл вот так, как и отца, если всё-таки приходилось, — что он мог знать что-то об этом Четвёртом Кире ещё до его появления? Он лишь хотел вас проверить, предполагая, что Третий Кира наверняка кто-то, кем вы управляете, так что и поручил это вам. Я не буду скрывать, что его подозрения остались прежними, несмотря на правила о тринадцати днях и о смерти всех однажды коснувшихся тетради. — По-вашему, в нём и с ним — ничего странного, Ватари-сан? — С учётом свалившихся на него обстоятельств Рюдзаки не более странен, чем был прежде, — отрезал тот, и голос будто потяжелел. Лайт не мог понять, было ли это неявным предупреждением, даже угрозой, попыткой защитить Эл или собственными сомнениями в том, что с ним ничего не происходило. — Случилось ещё кое-что. Как Лайт смог понять, Ватари в конце концов пришёл к выводу, что этот обморок — что-то, что следует переждать; может быть, Эл и раньше переживал их, с его-то ужасным режимом питания и сна. Пожалуй, Лайт даже склонялся к тому, что оно так и было. — Случилось?.. — Один из коллег вашего отца, да и ваших коллег в этом расследовании, погиб, — сказал Ватари о том, о чём, конечно же, можно было догадаться, но что-то внутри будто оборвалось, рухнуло, как если бы Лайт действительно верил в тот призрачный один процент, что Эл играл с ним и лишь имитировал запись. Но только бумага была идентична и он убил по-настоящему, так же, как тех пятьдесят шесть ни в чём не виновных, а может, кого-то ещё. И Мацуда, всю жизнь верный своему делу, действительно умер — так, как и Мисора Наоми, отдавшая жизнь за… нет, мгновенно одёрнул Лайт сам себя, когда осознал, что опять по какой-то причине стал думать о ней. Нет, в этих двух смертях не было, не могло быть ничего общего. — Сердечный приступ? — «предположил» он почему-то онемевшими губами. Проклятье, он просто не мог во второй раз позволять себе чувствовать это, неясное и неприятное, чему он не мог дать названия. Достаточно. — Верно, — Ватари взглянул на него мягко и проницательно, точно бы мог догадаться о сущности его эмоций… Нет, это, конечно же, было лишь призраком ночи: Ватари ничуть не был Эл, способным пролезть к нему в голову. Кроме того, разумеется, не могло быть никаких настоящих эмоций, и Лайт сам не знал, почему сформулировал это настолько… неточно. — Кто? — Лайт спросил то, что должен был; что знал, что видел своими глазами. Между тем Эл пошевелился, почти застонал, и Ватари лишь сжал его руку, на мгновение полностью выходя из роли и образа идеального помощника; этот жест был скорее отеческим, и Лайт не мог знать, какие отношения на самом деле связывали этих двоих, но это выглядело очень личным. — Ватари? — в тенях ночи, что нарушались лишь тусклым свечением пары мигающих полукруглых ламп, ввинченных в потолок, Эл едва ли заметил, что Лайт находился фактически у него за плечом. — Ты здесь? Эл заговорил на английском, что было не очень привычным: он совершенно свободно, совсем как носитель, владел и японским, поэтому в своём общении со всей командой и Лайтом использовал лишь его; то же касалось Ватари, они оба переходили на английский только в общении с Айбером и Уэди, когда те были здесь и вносили свой вклад в расследование. Но сейчас, очевидно, Эл вряд ли успел понять, что и Лайт может быть где-то рядом, а может, и гораздо большего, так что слова вырвались неосознанно. — Всё в порядке, — ответил Ватари на том же английском, и Эл затих: просто прикрыл глаза, когда чужая ладонь утонула в густых спутавшихся волосах. — Тебе следует отдохнуть. Лайт не дышал, с каждым словом отчётливее приходя к мысли, что всё это не должно было происходить вот так, в его присутствии; к тому же вне всякого смысла его разум посетил совершенно нелепый вопрос о том, когда у них с отцом в последний раз могло случиться что-то подобное — да и случалось ли вообще. Но, чёрт возьми, шёл четвёртый час ночи, бессонной, нелёгкой, и это и было причиной тому, что в его голове раз за разом рождались какие-то странные вещи. Лайт не привык нарушать выверенный график сна, и поэтому всё это происходило. Конечно же. — Всё в порядке? — Эл повторил за ним, Эл вздохнул, Эл свернулся, уже говоря сквозь сон. Лайт едва мог оторваться от этой картины, почти уходящей в какой-то отчётливый сюрреализм. А затем он почувствовал тихий щелчок, и наручник раскрылся, внезапно освобождая его запястье. Ватари, немного склонившись, держал в руках маленький ключ. — Пойдёмте, Ягами-сан, — сказал он. Лайт невольно потёр след, оставшийся от нескольких дней контакта металлического браслета с его кожей. — Рюдзаки необходим сон, а вам как участнику расследования стоит узнать детали убийства — я прав в том, что вы не пожелаете ждать до утра? Лайт медленно кивнул, выходя из сковавшего оцепенения. Он догадывался, что Ватари не относился к нему хоть немногим лучше, чем к главному подозреваемому, но, с другой стороны, он был предельно вежлив и неукоснительно выполнял все поручения Эл… И Лайт всё ещё не понимал, знал ли тот наиболее значимое сейчас. Итак, или Ватари своими глазами мог видеть все действия и шаги Эл как Четвёртого Киры и в том числе его убийство Мацуды, или Эл всё от него скрывал, а следственно, и убийство имел способ утаить… В глаза словно насыпали несколько горстей песка. Но Лайт правда хотел быть поставлен в известность, пускай он уже это знал; а к тому же, поскольку всё открылось так скоро, Мацуда, очевидно, как и собирался, ночевал здесь, в штабе, в предназначенных для него комнатах. Вероятно, Ватари, и сам зачастую не знающий сна, обнаружил всё через камеры наблюдения, расставленные в каждом углу. Они двинулись с девятнадцатого на четырнадцатый; и Лайт знал это, прежде чем Ватари нажал кнопку лифта, поскольку в свою бытность не-Кирой, как помнится, сам расспрашивал Эл об особенностях этого здания и предназначении каждого из этажей. И Эл нередко ему отвечал — может быть, только то, что считал нужным, ничтожно малую часть от всей правды, — но это общение было практически искренним и отзывалось как тот вид размытых, ушедших воспоминаний, которые никогда не вернутся. Лайт вздрогнул, в который раз осознав, о чём на этот раз непроизвольно задумался. Когда они наконец вошли, то увидели в комнате всех: Моги, Айдзаву, отца — и все как один выглядели не лучшим образом, потому что их сон, очевидно, был прерван посреди ночи. Наспех надетый пиджак отца был измят, Моги с усилием растирал глаза; Мацуда в какой-то нелепой пижаме лежал на диване, не дышащий, мертвенно-бледный. — Если вы всё-таки привели Лайта, то где Рюдзаки, Ватари? — отец оглядел их. — Они, помнится, были сцеплены. — Рюдзаки доверил мне вашего сына, тогда как сам продолжает работать над своим основным делом, — проговорил Ватари совершенно невозмутимо; что ж, если он в самом деле растил Эл или что-нибудь в этом роде, то не составляло труда понять, у кого тот научился настолько естественно лгать и вводить в заблуждение. — Перейдём к сути: смерть наступила в два пятьдесят пять, на записях камер отчётливо можно увидеть, что это был сердечный приступ. Мацуда-сан попытался кого-то набрать, только не успел. — Не вызывает сомнений, что это был Третий Кира, — с яростью и бессилием прошептал отец. — Как он узнал имя? — Если ему нужно только лицо, а ведь Лайт говорил об этом Рюдзаки, то так и узнал, — подал голос Айдзава. — Но где он мог его увидеть? На улице? — Моги с досадой и горечью ударил по столу кулаком. Лайт прочистил горло: пришло его время взять слово. — Теоретически не исключено, Моги-сан, но слишком маловероятно. Скорее — в том случае, если он тоже из «Йоцубы», как и Хигути, — он мог достать старые записи с камер наблюдения, если такие имелись, и использовать свою силу определять имя по лицу. Или же он просто знал Мацуду лично, в лицо и по его настоящему имени, — голос чуть дрогнул. — Надеюсь, Лайт, ты не имеешь в виду, что ты можешь быть этим человеком, — конечно, отец подошёл к нему, сжал плечи. Как и всегда, когда дело касалось вопроса, виновен ли его сын, он не мог сохранять безучастность. — Мы доверяем Рюдзаки, который смотрел за тобой, — поддержал Моги. — Кто, чёрт возьми, этот Кира? — Послужит ли эта ужасная смерть расследованию или не даст и зацепки? — Нам стоит… — отец кивнул в сторону тела, имея в виду оповещение родственников и близких, однако Ватари лишь покачал головой, опережая его: — Рюдзаки позаботится обо всём. Лайт вздохнул. Моги не стал скрывать недовольства: — Он вообще знает? А может, его это не беспокоит, раз он делегировал все полномочия Лайту? Простите, коллеги, Ватари-сан, но он уже давно числится среди нас только формально. А если допустим ужасную вероятность, что, извини, Соитиро, Лайт правда причастен, то он даже в этом не заинтересован, как раньше! — Ты едва понимаешь, что говоришь. Многие доказательства ясно ведут к тому, что Лайт никогда не был в этом замешан! — Рюдзаки ищет кого-то другого… — Имеет ли он право пренебрегать текущим расследованием, жертвами среди команды? — Я думаю… Ватари просто позволял этому разгоревшемуся спору продолжаться. Он стоял немного поодаль без единой эмоции, словно был не совсем человеком, но Лайт так отчётливо слышал ту горечь, что проскользнула в его голос совсем недавно. «Он удручён, истощён, почти растерян…» Если это и не было маской, то только одной новой гранью Эл из четырёх. Кроме того, эта конкретная уж наверняка таяла на глазах. «Он борется с кем-то гораздо опаснее всех предыдущих преступников…» Выходит, с собою самим? Если эта борьба и велась, понимал Лайт, то в первые дни; если Эл играл даже с Ватари, тогда сейчас его бессознательное состояние, сменившееся крайне редким для него сном, могло только сыграть на руку. Если нет, если Ватари всё это время ему помогал, то, по крайней мере, Лайт сможет точно об этом узнать, чтобы в дальнейшем действовать с учётом этого обстоятельства. Клочок бумаги в руке был той вещью, которая опровергала любую возможность остаться с Эл, объединиться с Эл. Ясно вспомнился тот «идеальный» мир, в котором остались бы только те, кого Эл посчитает потенциально неспособными на проявление зла и жестокости, даже непреднамеренных, на проявление глупости, даже случайной. Вот только предлагаемый «критерий отбора» посеет кругом пустоту и несчастье, и это изменит даже добрых и честных людей, толкнёт их к какому-то краю, и круг вновь замкнётся, и, если бы Эл имел ясный ум, он бы сумел понять это в одну секунду. Не могло быть ни шанса стать кем-то одним, их борьба продолжалась, как будто им с Эл всегда суждено было оставаться по разные стороны. — Ватари-сан, — голос Лайта наполнился страхом, смятением, всем тем, что всегда его наполняло, когда Лайт предполагал, что Кирой может оказаться он сам. — Если честно, я… я хотел бы увериться, что я действительно не могу иметь никакого отношения к этой смерти. Сейчас голова идёт кругом, всё спуталось, я едва помню, что… что со мной было тогда, прежде чем Эл лишился чувств, — он говорил тихо, но отец, Айдзава и Моги, охваченные своей дискуссией ярости и отчаяния, не обратили бы на них никакого внимания, даже если бы Лайт закричал. — Если он лишился их из-за меня, если Мацуда умер из-за меня, я должен быть арестован и осуждён. Ватари смотрел на него очень скептически, совершенно не веря его игре. — Мы знаем, как действует оружие Киры, Ягами-сан. — Мы знаем, что оно предполагает потерю и возвращение воспоминаний, что, очевидно, может неограниченно повторяться! — на самом деле количество таких повторений не было неограниченным, Лайт как-то узнал это от Рюка, но Лайт-не-Кира, несомненно, рассудил бы именно так. — О чём вы просите? — сквозь безупречную вежливость проникали тени хорошо скрываемых подозрительности и недовольства. — Только о подтверждении моей невиновности в его смерти, — чуть хрипло, уверенно, искренне, насколько было возможно. — Я ведь знаю, Рюдзаки расставил свои камеры абсолютно везде… С двух до трёх — нет, всю ночь — очевидно, мы с ним находились в той комнате, куда затем пришли и вы. Я просто прошу показать мне те записи. Их с Ватари взгляды встретились, едва только он договорил. Лайт не знал, что тот пытался в нём выискать, вызывая сильное ощущение считывания любых мыслей, однако сейчас ему и правда нечего было скрывать. В предшествующем смерти Мацуды разговоре он не был скомпрометирован и в четверть от того, насколько Эл выдал себя. И теперь либо Ватари покажет ему настоящие записи, либо предоставит их отсутствие или поддельные, что без слов скажет о том, что они с Эл по-прежнему заодно. Конечно, нельзя будет сделать однозначный вывод в том случае, если Ватари откажет ему прямо сейчас… — Хорошо. Как вам будет угодно, — кивнул тот, и Лайт выдохнул, пряча своё облегчение. — Я хотел бы сделать это также в присутствии моего отца, — попросил он ещё об одном. — Если я всё-таки окажусь Кирой, он первый никогда не позволит мне избежать наказания. Цель этой просьбы, конечно, была другой, но Ватари кивнул и на это; сейчас Лайт не мог точно определить, шло ли всё в точности с планом Эл или его собственным планом, кто кого вёл и запутывал, кто имел преимущество и форсировал выигрышный для себя эндшпиль, однако вот-вот очень многое должно было проясниться. Ватари, как и ожидалось, не стал приводить их куда-то в служебное помещение, полное мерцающих экранов, одновременно отображающих каждый уголок штаба и, вероятно, не только его (просто Лайт не раз представлял себе что-то подобное: как Ватари, это не вполне человеческое существо, днём и ночью сидит в такой комнатке и неустанно следит за целым миром, если только не занят изготовлением сладостей для Рюдзаки). Ватари привёл их в одну из комнат пятнадцатого этажа: совершенно пустую и необжитую, кроме стоящего на столе новенького ноутбука наподобие такого, какой использовал Эл. Если это служило чем-то вроде его личных комнат, тогда, очевидно, такие имелись едва не на каждом из этажей для лучшего доступа Ватари к любой точке здания огромных размеров в любую секунду. — Твоя зацикленность на том, что ты можешь быть Кирой, уже нездорова, Лайт, — мрачно сказал отец, войдя внутрь последним. Он был не рад сюда направиться, он был не рад этой безумной идее своего сына и тому, что Ватари её поддержал. В отличие от Ватари, его мотивы, его действия, его мысли, прямые и острые, как сталь, всегда легко было прочесть или предугадать. Когда отец в последний раз удивил Лайта, заставив по-настоящему поверить, что в самом деле покончит с ним, с Мисой, а затем и с собой самим, это было причудливым планом Эл, какой пришёл бы в голову лишь ему. — Моги прав, хоть его формулировки совершенно недопустимы. Ты словно подозреваешь себя даже больше Рюдзаки. — Я просто хочу найти истину, сколь бы ужасной она ни была, — прошептал Лайт. — Лайт, ты… — Прошу вас, — Ватари включил ноутбук и уже спустя пару секунд вывел на экран запись, о которой Лайт и просил, настоящую или фальшивую. — Какое время вам требуется? Лайт в этот же миг шагнул ближе в порыве всё прояснить. Отец выдохнул непритворно устало и горько. — Давайте хотя бы минут за десять, на 2:45? — а затем Лайт заговорил потрясённо, как будто ему, вместо полноценного сна проводящему ночь за расследованием смерти коллеги, что-то совсем очевидное пришло в голову лишь теперь: — Но если… если Кира может управлять обстоятельствами и временем смерти, тогда я мог это сделать, ещё даже не будучи прикованным к Эл, в тот период, когда он освободил меня! Что означает, что эта запись совсем не докажет мою непричастность. С другой стороны, я хотя бы смогу вспомнить… заполнить внезапный провал… — Очнись, Лайт! Приди в себя! Однако он потерянно отмахнулся от слов отца, потому что уже разглядел на экране себя и Эл, их двоих, ещё не сошедшихся в схватке, но замерших на расстоянии одного шага. Видео ещё не воспроизводилось, но конкретный кадр, вырванный из череды остальных, был настолько истинным, насколько мог: ноутбук неосторожно выронен, руки Лайта практически касаются чужого воротника, они оба видимо распалились, увлечённые только друг другом. Ватари нажал на какую-то комбинацию клавиш, и рядом открылось изображение с другой камеры, позволяющей вблизи видеть их лица. — Почему вы оба не спите? — отец, очевидно, нахмурился, для понимания чего вовсе не требовалось оглядываться назад, на него. — Может быть, потому что один из нашей команды вот-вот умрёт, — Лайт просчитывал, как объяснит остальным свою неуверенность в самом себе и свои так называемые вспышки беспамятства, когда придёт время окончательно доказать его невиновность. Скорее всего, тем, что непрекращающаяся тревога несколько затуманила его сознание, ведь когда ты постоянно подозреваешь кого-то — себя — в чём-то совершенно ужасном, то появляется ряд ложных признаков и паранойя может принять очертания самой истины. Несложный психологический эффект наверняка сведёт на нет некоторые нелогичности, к которым Лайт сейчас вынужден прибегать. — Может быть, Лайт не знаком с этим фактом, ещё не успев узнать данную область в своём обучении, — тем временем заговорил Эл без всякого предупреждения со стороны Ватари, и Лайт вздрогнул, в чём не было никакого притворства, — но многие преступления или трагедии можно предсказать наперёд путём анализа личности и поведения человека. И для устранения первых едва ли достаточно только посеять всеобщий страх, ведь у преступника всегда останется шанс быть невычисленным, а от вторых Кира вообще не предоставляет никакой защиты. Таким образом, идеальный мир по методике Первого Киры — не более чем утопия. — О чём вы говорите? — спросил отец, не понимая. Лайт ничего не ответил. Ватари сощурился, что-то пробормотал; Лайт прислушался, неуверенный, что это был знакомый ему язык. — Ты лжёшь мне, — сказал он сам; звук, проходящий сквозь динамики, не был стопроцентно чистым, и, наверное, этим можно было воспользоваться, чтобы подделать, «исправить» какую-то запись. Но пока не наблюдалось никаких изменений. — Ты не можешь говорить эти вещи всерьёз. Четвёртый Кира походя разрушит весь мир, если станет записывать в тетрадь каждого, кто ему не понравится. — О, — отец, вероятно, нахмурился снова: то, что они с Эл в без четверти три спорили о Четвёртом Кире, стало для него очередной неожиданностью. И сколько их ещё может случиться, мысленно добавил Лайт, непроизвольно касаясь своего доказательства в кармане снова и снова, точно пытаясь увериться в его реальности. — Лайт так полагает? — парировал Эл почти мгновенно; Лайт ждал, ждал, ждал, пока появится хоть какое-нибудь расхождение. В конце концов, вероятность такого развития события была выше 60%, и… нет, нет, раздражённо сказал он себе, он не мог начать мыслить как Эл, подобно Эл, сам того не заметив. — Лайт, стало быть, знает, что на уме у Четвёртого Киры? А может быть, просто боится ему проиграть, упустить его из виду? — Почему бы, по мнению Рюдзаки, ты боялся проиграть другому Кире, тогда как не ты расследуешь это дело?! Так он всё-таки всё ещё подозревает тебя? Надо признать, вполне логичный вопрос отца остался без какого-либо ответа. — Я полагаю, что Кира… достаточно адекватен, — ответил экранный Лайт; Ватари хмыкнул себе в усы, в то время как отец практически возмутился такому крайне сомнительному заявлению, но не успел, Лайт с экрана заговорил вновь: — Даже если он и убивает… — А может быть, ему просто нужны доказательства? Лайт следил за ходом записи ещё пристальнее, зная, что отец постепенно всё больше теряет нить и малейшего понимания, зная, что Ватари предельно сосредоточен и уже чуть меньше уверен в том, что истина о смерти Мацуды не откроется с минуты на минуту. Если Эл не мог знать, что потеряет сознание и абсолютный контроль над случившимся; что, может быть, Ватари откроет Лайту немного больше, чем следовало; что Лайт найдёт способ добраться до этих записей, пока они не окажутся подправлены или удалены… Если он всё-таки действовал в одиночку и учёл до единой детали всё, кроме собственного физического несовершенства… Эл схватил его за руку, уставился на циферблат его часов. Сердце будто застыло, а затем заколотилось с удвоенной силой. Если записи и редактировались, то, без сомнения, это должно было начаться сейчас, ровно в эту секунду, пока ещё не было сказано о… — Я говорил тебе, что как член группы по борьбе с Кирой Мацуда — идиот, верно? Если его задание не заключается в том, чтобы приносить кофе, с чем и Ватари справляется, тогда всё может пойти не так, — но двойник Эл повторил настоящего слово в слово, как если бы на самом деле и был настоящим. — Мацуда?.. — растерянно переспросил Лайт; ему показалось, что именно в этот момент с лица Ватари сошли все краски. Тот наклонился, сжал обеими ладонями поверхность стола так, что та чуть задрожала. — Если ты недоволен, уволь его. Просто выгони из команды. — Один раз он сможет принести пользу, если останется. Два пятьдесят три, — прозвучало ужасно и оглушительно, словно гром, словно нечто, не имеющее никакого названия. Почему-то Лайт чувствовал, что во второй раз проживает всё это гораздо труднее, острее, чем в первый, когда сам же не раздумывая бросился на Эл, чтобы оказаться поверженным им. — Закрой глаза, Лайт-кун. Не было необходимости смотреть дальше, чтобы знать, что случится спустя минуту их непродолжительного сражения. Но всё продолжалось, и всё было неотвратимо, и Эл, очевидно, сейчас проиграл, от чего не было никакого удовлетворения. Лайт, вполглаза смотрящий за Ватари, пока Эл — Четвёртый Кира — записывал имя на крошечном обрывке, не был уверен, что то, что наполнило его взгляд, можно было подделать. То, что наполнило его взгляд, оказалось предельно знакомым: это же было во взгляде его отца каждый раз, когда ему приходилось возвращаться к, наверное, самой отвратительной в жизни мысли о причастности своего ребёнка. Лайт мог только сказать, что едва ли в тех двух языках, какими он в совершенстве владел, было слово, способное полностью описать это чувство. Это не было лишь разочарованием, или потрясением, или болью, или утратой безоговорочной веры. Отец ещё ничего не сказал, Ватари ещё ничего не сказал. И затем, словно этого было недостаточно, словно требовался ещё один удар, который бы превзошёл первый, если такое вообще было осуществимо, Эл прошептал — очень тихо, но камеры смогли это передать: — Ну вот и всё. Лайту не стоит во мне сомневаться, — Эл прошептал это, таким образом отождествляя себя с тем, о ком они только что спорили. На заданный двойником Лайта вопрос он уже не ответил. Запись прервалась будто болезненно, едва не вызвав шипение и сноп искр, как когда нечто прежде исправное за один миг приходит в негодность. — Что это значит? — голос отца прогремел в тишине. Он не был рассеянным или наивным, он также всё понял, но это было из разряда вещей, никаким образом не укладывающихся в голове; может быть, даже в вину Лайта в бесконечных убийствах он сейчас, если отбросить его пристрастность, его чувства, верил немного больше. — Возвращайтесь к остальным, Ягами-сан, — сказал ему Ватари, когда наконец обернулся. Лицо его, бледное, как мел, было привычно холодным, но маска извечной невозмутимости уже треснула, порвалась по краям; и Лайт также не мог не отметить, что Ватари обращался только к его отцу. Что же, вот почему эта просьба взять третьего пришла на ум: теперь кроме Ватари эту запись, настоящую запись, увидел не он один. Нет, не то чтобы он всерьёз верил, что всё так сложится… — Я сообщу матери Мацуды, — проговорил отец решительно и непреклонно, подразумевая, что прежде это было возложено на Рюдзаки, однако теперь этот человек не должен был делать ничего, кроме как находиться под заключением и совершать своё признание. — Меры окажутся приняты, я полагаю? — спросил он, как и всегда, ясно и прямо, разве только обходясь без имён. — Не сомневайтесь, Ягами-сан, — монотонно, безлико ответил Ватари. — Что насчёт моего сына? — Насколько вы можете видеть, цепь больше не сдерживает его. Когда спустя несколько секунд очень напряжённого молчания отец, резко кивнув, развернулся, направился прочь, а дверь хлопнула, отрезая их с Лайтом друг от друга, Лайт протянул Ватари тот самый обрывок, который, к его неудовольствию, оказался очень измят, будто он всё это время вертел его в руках непроизвольно и безостановочно. Но тем не менее запись, которая была сделана, просматривалась очень ясно, и если не сам Ватари, то соответствующая экспертиза непременно установит, что почерк принадлежит Эл, если это потребуется доказать. Эл, наверное, мог бы его исказить, но он этого не сделал, и Лайт и сам легко узнавал здесь привычные для него начертания: за столько месяцев ему не раз приходилось видеть почерк Рюдзаки в каких-то черновых записях по делу, на лекциях в Тодае, когда он всё-таки там появлялся, и где угодно ещё. Ватари принял его с молчанием; Лайт, разумеется, мог бы его утаить, однако если Ватари решит просто уничтожить имеющиеся улики, тогда один этот клочок ничего не будет значить. — На самом деле у вас не было никакого провала в воспоминаниях, — проговорил он, не спрашивая, — по крайней мере, не в этот раз. Что ж, бессмысленно было бы отрицать. — Я… признаться, я не был уверен, известно ли вам. Я хотел… — Но в том случае, если бы мне действительно было известно, рассчитывали ли вы увидеть искажённые записи или вовсе их не увидеть? — Ватари, сейчас настолько же проницательный, как Эл, склонил голову, почти напомнив его этим жестом. — Вы хотели не только поставить меня в известность, но и сделать для себя выводы, на основании которых избрали бы вашу дальнейшую тактику. — Ватари-сан… — Не думаю, что мне стоит говорить, что, так же как Эл, я имею касательно вас подозрения. Вы и так знаете это. Однако, — Ватари поднял руку, призывая к молчанию, когда Лайт хотел в какой-то бесчисленный раз это парировать. — Однако речь сейчас не о вас. Кира вы или нет, были им, остаётесь или никогда не являлись, но вы предоставили доказательство, приводящее нас к личности Четвёртого Киры, которым вы не могли быть ещё с самого начала его активности. Я могу сделать вывод, что вы подозревали Рюдзаки ещё тогда, когда, можно сказать, подтолкнули его вновь связать вас с ним цепью. — Верно, — Лайт позволил немного печальной усмешке вырваться на поверхность. Ватари был совершенно не тем человеком, кого можно было бы удовлетворить абсолютно неправдоподобной ложью, так что требовалось переплетать её с истиной филигранно, продуманно, как и в игре с самим Эл. — Верно, тогда я руководствовался именно этим. — Вы, вы двое, всегда были очень похожи, — Ватари лишь покачал головой. — Я должен был догадаться. — И как… вы поступите? — спросил Лайт, чуть сбившись. Это была совершенно безумная ночь, может быть, перевернувшая всё. Вместо ответа Ватари вернулся к своему ноутбуку, возобновляя запись, и, может быть, это действие было ошибкой, о чём Лайт подумал уже спустя долю мгновения. Эл, вопреки ожиданиям, вовсе не спал: он сидел на кровати, знакомо смотря сквозь пространство. Запись больше не воспроизводилась: это была прямая трансляция, случайно ли или намеренно выведенная на экран. — Я не знаю, — негромко сказал он, опять совершив это крайне внезапно. Лайт и Ватари, они оба, насторожились, и Лайт не имел никаких сомнений, с кем Эл сейчас говорил в пустой комнате. Тем более что по направлению к Эл тянулись какие-то длинные тени, начинавшиеся за пределами видимости этой камеры, и, коснувшиеся клочка вместе, они с Ватари оба могли видеть их. Эл продолжал: — Я не знаю, куда он его забрал, но едва ли он может быть в этом уверен. В отличие от Лайта, прекрасно знающего сущность любого Киры, он полагает, что слишком хорошо знает мою, чтобы сделать такой совершенно немыслимый вывод, Гук. Это неважно. В любом случае я не собираюсь останавли… Волей Ватари всё снова оборвалось. «Гук? Вот как его зовут? Это всё-таки не тетрадь Рэм…» — Вам также не следует сомневаться в моих действиях, Ягами-сан, — заверил он механическим голосом. — Как и всякий другой, Четвёртый Кира не должен существовать, кто бы ни стоял за его именем. Лайт не стал возвращаться к себе — он не мог возвращаться к себе, это было бы глупостью. Как скоро Эл станет ясно, что в эту ночь всё открылось? Лайт не хотел ничьего общества, и сон настиг бы его, если бы он наконец-то отправился спать, но казалось едва не фатальным погружать мозг в бездействие на целых восемь часов (чёрт возьми, видимо, он начинал понимать Эл и в этом). Лайт вышел на крышу, где не было никого; идеальное место, чтобы наедине с собой подумать о чём угодно. Он прекрасно знал этот путь, потому что Эл сам его как-то сюда провёл; это случилось, когда они были близки к вычислению Хигути, когда никто из них не имел представления о тетрадях и богах смерти, когда они на самом деле стали кем-то вроде… друзей? Если это слово вообще можно было применить к ним обоим. Лайт тогда уже почти не злился на Рюдзаки, хотя тот по-прежнему подозревал его — правда, иногда словно бы через силу. Лайт явственно помнил, как они вместе стояли здесь, над целым миром, и как говорили о тысяче незначительных вещей, давно вылетевших из головы. Например, Эл однажды поведал ему, что Ватари давно разработал особую систему сладких рецептов для него лично и что более половины из них непременно включают клубнику; зачем он мог это сказать? Зачем Лайт должен был это знать? Зачем Лайт сам сказал ему в ответ эту чушь, что никогда особенно не любил сладкое, и однажды ещё дошкольница Саю испортила его еду огромным (как раз как Эл любит) количеством сахара, и что они оба в тот вечер только гонялись друг за другом с тарелками и в конце концов опрокинули всё на неудачно вернувшегося с работы отца? Нет, вернее, история не была чушью, Лайт и сейчас ярко помнил её, но почему он решил рассказать Эл о чём-то настолько глупом? О чём он тогда вообще думал? В целом Лайт помнил то время как некий до крайности странно спокойный период, когда они уже давно не дрались, даже почти не спорили, а только шли по следам неизвестного Третьего Киры в едином темпе. И если бы Лайт, не будучи Кирой, не будучи лучшим школьником Японии и лучшим студентом Тодая по меньшей мере за несколько последних лет, был кем-то совершенно обычным, как его мать или сестра, и был способен скучать по кому-то, кто исчезал из его жизни, то он бы сказал, что скучает по этому человеку, которым тогда был Рюдзаки; на деле — по маске, личине Эл, которая, разумеется, на самом деле была насквозь фальшивой, как и все остальные. То время было для них только ложью. И Лайт был бы рад вообще о нём не вспоминать, а избавиться от Эл — просто преграды — при помощи Рэм, но всё слишком запуталось, когда, видимо, мир богов смерти постановил, что ещё одна, третья тетрадь смерти — незабываемое развлечение. Когда этот Гук, которого Лайт практически увидел через камеру, почему-то решил, что прилететь к заклятому врагу Киры — лучшая из идей (Лайт нисколько не верил, что это могло оказаться чистой случайностью). Он смотрел на рассвет, занимающийся на краю неба. Как бы то ни было, с Эл следовало покончить — теперь ещё и потому, что он был главной угрозой для мира, не только для Киры, несущего истинную справедливость. Затем следовало найти Мису (уж с ней — наверняка и пропавшую Рэм) и продолжать свою миссию. Следовало вернуться, вернуть себе силу, казавшуюся давно потерянной. Следовало — никогда больше не предаваться бессмысленным воспоминаниям о периоде их с Эл совместного проживания и расследования. Лайт опустил голову, приводя мысли в порядок. Но, вопреки этим попыткам, незримая тень ощущения, что тот, о ком он сейчас думал, Рюдзаки, окажется за спиной, рухнула ему на голову — куда-то внутрь сознания — ледяными каплями несуществующего дождя. Он оглянулся, желая прогнать фантом. Только никого не было.