Спасти миллионы душ, открыв сердце главного злодея! || Полупрозрачная вуаль облаков

      Окружающее пространство медленно таяло изнутри, словно воск горящей свечи. Оно дрожало, размывалось, теряя четкость, а потом вдруг и вовсе разбилось на множество искажений. Воспоминания трещали по швам, заполнялись непроглядной темнотой и заново перестраивались с бешеной скоростью, не давая Янь Шэнли ни секунды опомниться. Свет и тень смешивались в беспорядочном вихре, взрываясь ослепительными вспышками, словно вышедшие из-под контроля фейерверки, и таяли молочно-мутными пятнами, размывая границы между прошлым и будущим, живым и ирреальным. Легкие Янь Шэнли при каждом вдохе наполнялись холодом, а невидимое сердце – болью. И как бы он не хотел предупредить, как бы сильно он не хотел помочь, он был всего лишь безвольным зрителем, тем, которого нельзя было ни увидеть, ни обратиться к нему с мольбой.       Он мог только смотреть.       Все, что он только что видел: семейное счастье, теплые вечера, материнская ласка, мальчишка с огненным даром, младший брат в колыбели – все это было обречено с самого начала. И виной тому человеческий эгоизм, ложь и безрассудство, что прячутся за лицемерными лицами, как крысы под деревянными настилами.       Такова природа людей.       Они готовы сидеть сложа руки, глядеть, как горит чужой дом, и не протягивать руки, пока пламя не доберется до их собственного порога. Они готовы предать, обмануть, убить, лишь бы сохранить свою короткую жизнь, готовы носить маски добродушия, пока внутри кипит злость.       И теперь настал момент сорвать эти лицемерные, театральные маски, обнажить то, что скрывалось за ними так долго. Настало время показать настоящий лик человеческой души.        Влекущий лазурный небосвод погрузился в непроглядный мрак, утонул в почти черных тучах, нависая над селением так низко, что казалось, будто он вот-вот обрушится. Ветер тягуче завывал, его холодные порывы, принесенные с самих вершин гор, раскачивали верхушки деревьев, отчего вокруг стоял зловещий и оттого пугающий шум. Вслед за ветром обрушился порывистый дождь, и тот, ударяясь об землю, поднимал на пол чи водяные брызги.       Хотелось закрыть уши, забраться под одеяло и ждать, когда природа усмирит свой гнев.       Янь Шэнли стоял посреди всего этого хаоса, слышал вдали глухие раскаты грома, видел синевато-белую молнию, в миг озарившую мрачную улицу искаженными тенями, но потом вновь погрузив все в кромешную темноту. Воздух вокруг был плотным и влажным, пропитанным сырой землей и мокрой древесиной. Каменные мостовые стали скользкими, крыши темнели, сливаясь с сумерками, а двери были наглухо закрыты. Казалось, все жители селения намеренно пытались скрыться от чужого горя. Уберечь свои дома, свои сердца и свою совесть. Не слышать плача, не видеть крови и не чувствовать чужого страдания.       Янь Шэнли пытался сдвинуться с места, но тело не слушалось. Его обувь тонула в вязкой, размокшей земле, не давая оторвать ступни ни на цунь. Каждую мышцу неприятно жгло и потряхивало от напряжения, но, как бы он ни старался, толку от этого почти не было. Паника подбиралась к нему медленно: вначале заставила сердце отбивать бешеный стук в ребрах, затем скользнула в глотку, сдавливая и перекрывая воздух, а когда взгляд выцепил из дождевой занавесы вдалеке пошатывающуюся, почти падающую человеческую фигуру, перед глазами заплясали темные пятна.       Она брела сквозь непогоду, с невероятным для такого хрупкого тела усилием, все ближе и ближе. Туман таял, крупные капли дождя монотонно били по земле и мелким лужам.       Кап-кап.       Женщину повело в сторону, Янь Шэнли поддался вперед, но ноги так и не сдвинулись с места.       Кап-кап.       В этой сгорбленной, измученной фигуре он признал Лю Цзи.       Она промокла до нитки, рваная льняная одежда прилипла к ее истощенному телу. Волосы спутанными прядями налипли на бледную щеку, испачканные в грязи и крови. А ее глаза… ее глаза, когда-то полные нежности, теперь стали опухшими от горьких слез, налитыми кровью и… пустыми, как у куклы.       Она крепко сжимала что-то в руках.       Стоило Лю Цзи приблизиться и Янь Шэнли, он наконец-то смог разглядеть то, что она так бережно прижимала к своей груди.       Это был ее младший сын.       Беззащитный младенец, которого Янь Шэнли видел несколькими минутами ранее: тот лежал в своей колыбельной и мирно посапывал. Теперь же он почти не дышал. Маленькое лицо стало нездорово бледным, с синеватым оттенком, из уголка рта медленно стекала темно-красная кровь, капля за каплей падая в грязь с дрожащего запястья матери. Глаза были плотно закрыты, а пальчики слегка сжаты, только тело не двигалось – лишь редкие, едва заметные вздрагивания говорили о том, что жизнь ещё ушла не до конца.       Он умирал.       Умирал на руках матери.       И Лю Цзи отказывалась в это верить.       Отказывалась отпускать.       Янь Шэнли видел, как колени Лю Цзи дрожали, как ноги с трудом несли ее по грязной дороге. Она крепче прижала к себе остывающее тело сына, словно это могло спрятать его от смерти. Капли дождя барабанили по холодным щекам ребенка, застревали в его ресницах. Она наклонялась к нему потрескавшимися, окровавленными губами, снова и снова сцеловывая капли, и тихо напевала давно уже сбившуюся колыбельную.       — Мама здесь... Мама с тобой... Потерпи ещё немного... Мама найдет тебе лекарство... Тебе станет лучше, как только я найду лекарство...  Не уходи от мамы... Умоляю... Не уходи...       Она не чувствовала холода, телесной боли, промозглого ветра, который забирался ей под одежду. Все, о чем была забита ее голова, все что она ощущала – это безграничный ужас перед тем, что ее младший ребенок умирал, что ее муж тоже угасал, а ее старший сын изматывал себя до потери сознания, передавая своему отцу духовную энергию, надеясь вылечить его своим огненным волшебством.       Душа Янь Шэнли дрожала.       Он ясно чувствовал её боль. Это была невыносимая агония, словно плоть разрывалась на части, кости ломались одна за другой, сердце сжималось огромной силой, а душа сгорала заживо без всякой пощады. Янь Шэнли отчаянно хотел броситься вперёд, крепко обнять её, вытереть слезы и забрать умирающего ребенка из ее рук.       Когда она наконец оказалась прямо перед ним, когда горе и отчаяние полностью захлестнули его разум, он, не раздумывая, протянул руку.       Но пальцы прошли сквозь пустоту.       Сквозь её плечо, сквозь её тело, сквозь всё, что было перед ним. Осталась только холодная сырость и растворяющиеся в воздухе осколки остаточного образа.       Она брела от одного закрытого дома к другому, стуча в деревянные двери до тех пор, пока костяшки пальцев не покраснели, не опухли и не начали кровоточить.       — Прошу... Откройте дверь!       Ее голос дрожал от безысходности, был хриплым, надломленным, вырывая каждый вздох с невыносимой болью.       — Мой ребенок умирает... Он ещё такой маленький!       Слезы смешивались с дождем, стекали по ее лицу, заливали глаза, попадали в рот, оставляя соленый горький привкус. Она игнорировала все, отчаянно стуча в двери, плача, умоляя.       — У него течет кровь изо рта... Прошу! Я буду работать для вас до изнеможения... Я отдам все, что у меня есть... Только откройте дверь... Спасите его...       Но ответом был лишь шум проливного дождя.       Она рухнула в грязь, запрокинув голову назад и издав душераздирающий крик в плотно закрытые двери и окна.       — Вы не можете так... Вы не можете оставить его умирать! Как можно быть такими бессердечными?! Где ваши сердца?! Где ваша совесть?!       Лю Цзи кричала все громче, безумнее, срывала голос.       — У вас тоже есть дети... У вас тоже есть плоть и кровь! Как можно быть настолько жестокими?!       Сквозь тонкие бумажные окна проглядывали темные, неподвижные силуэты – жители деревни равнодушно наблюдали за происходящим. Они без единого намека на сочувствие смотрели, как мать стоит на коленях под проливным дождем, прижимая к груди умирающего младенца, и безудержно, почти истерично рыдает. Они видели ее отчаяние, ее безумные мольбы, ее кровь и слезы – и ничего не чувствовали. Никто не открыл дверь, никто не бросил слова утешения, никто не протянул руки помощи.       Они боялись проблем.       Боялись, что эта несчастная женщина разрушит их спокойную жизнь.       Боялись заразиться, боялись ответственности, боялись просто… быть людьми.       Как глубоко могло быть зло, спрятанное в человеческих сердцах.       В груди Янь Шэнли ярость клокотала так сильно, что, казалось она вот-вот выйдет из-под контроля. Каждый его нерв горел, каждый мускул напрягся до предела. Он хотел броситься вперед, вырвать эти тяжелые деревянные двери с петель одним рывком, крикнуть этим трусливым теням так громко, чтобы они услышали сквозь стены. Он хотел встряхнуть их, образумить, влепить пощечину, чтобы они очнулись, чтобы увидели, что творят, чтобы почувствовали хотя бы каплю той боли, что разрывала Лю Цзи.       Ему хотелось кричать, шуметь, лишь бы разрушить эту проклятую тишину.       Но он мог только стоять там, не в силах сделать что либо, словно грешник, пригвожденный к краю ада.       Наконец Лю Цзи доползла до самого выделяющегося поместья. Алые ворота, хотя и не отличались чрезмерной роскошью, обладали величественным и внушительным видом. Даже под проливным дождем лак сохранял свой теплый блеск. Ворота украшали несколько круглых бронзовых дверных молотков, их простой и элегантный дизайн излучал респектабельность, редко встречающуюся в обычных домах. Высокие, внушительные стены из гладкого камня по обеим сторонам стояли аккуратно и торжественно, прочно отделяя это богатое жилище от бедной деревни за его пределами. Крыша, сделанная из темного дерева, со слегка приподнятыми карнизами, была украшена простыми узорами. В целом, здание было слаженным, чистым и излучало чувство стабильности и достоинства, хотя и не было таким грандиозным, как дворец. Это был дом того, кто имел право решать жить или умереть простым людям. Место, где процветало бездушие и ее погибель. Резиденция зажиточного и уважаемого лекаря, который жил в спокойствии и достатке, не зная бед и страданий обычных людей.       Она с глухим стуком упала на колени перед холодными каменными ступенями. Не обращая внимание на боль, она ударялась лбом о землю – раз, ещё раз, снова и снова, пока не разбила лоб и из него потекла тонкая струйка алой крови, растекаясь по камню ужасным узором.       — Господин Мо… Прошу вас… Откликнитесь… – её голос был наполнен отчаянной мольбой и последней надеждой. – Мой муж Сяо Гуй почти не дышит… Его тело разъедает болезнь... Плоть гниет, кости оголяются… А мой младший сын… Он умирает прямо у меня на руках…       Она закашлялась, кровь и слезы смешались в горле.       — Вы… Вы великий лекарь… У вас есть лекарство… Есть противоядие… Я знаю, что есть… Прошу… Отдайте его… Спасите мою семью… Спасите моего маленького ребенка…       Она крепче притянула к груди холодное тело младенца, прижала его бледное личико к своему испачканному слезами и грязью лицу, целуя малыша в макушку.       — Посмотрите на него… Посмотрите… Он еще такой крошечный… Он еще не научился говорить… Не видел солнца как следует… Не успел пожить…       Янь Шэнли стоял в стороне, в тени деревьев, и видел, как треплется последний проблеск надежды, как она цепляется за эту соломинку, веря, что лекарь сжалится.       И в этот миг раздался скрип. Тяжелые красные лакированные ворота неспешно распахнулись.       Из них вышел Мо Хаожань.       На нем была чистая темная шелковая одежда, без единого пятнышка грязи, что резко контрастировала с грязной и измученной Лю Цзи. Мужчина стоял прямо, лицо его выражало надменность, а взгляд – снисхождение, полное нескрываемого презрения и отвращения. Его ладонь крепко сжимала длинный кнут из бычьей кожи, пропитанный холодной водой, из-за которой он блестел темным, опасным блеском. Засохшая кровь прилипла к металлическому кончику, свидетельствуя о кровожадности этого человека.       — Убирайся.       Прозвучало только одно короткое слово, остро вонзившись в разбитое сердце Лю Цзи. Она вздрогнула, ее израненное тело безудержно дрожало, а в глазах промелькнуло отчаяние.       Нет, она не могла отступить. Не могла...       Ради семьи она должна найти лекарство, должна спасти всех. Она же сильная! Она обещала защищать их... Обещала...       Лю Цзи медленно поползла к лекарю по грязи, и каждое движение отдавалось слабостью в конечностях. Дрожащими руками она потянулась вперед, и те намертво обхватили высокий кожаный сапог лекаря. Лбом она прижалась к пыльной гладкой кожи обуви, полностью отбросив остатки гордости и человеческого достоинства. Её не волновало, как жалко, унизительно и отвратительно она выглядит в глазах Мо Хаожаня. Для неё не осталось ничего важнее, чем спасти семью.       — Пожалуйста... – прошептала она прямо в ботинок лекаря. — Мой муж день за днем слабеет, болезнь пожирает его плоть и кровь. Он страдает от бесконечных мучений, заперт в агонии, едва цепляясь за жизнь... А мой маленький сын… он ещё такой крошечный, он тоже угасает у меня на руках, холодеет с каждой минутой…       — Уходи сейчас же. Покуда мое терпение не кончилось, – сказал Мо Хаожань с нетерпением, а тон его был лишён всякой теплоты.       Лю Цзи упорно отказывалась ослабить хватку на его ногах. Собрав последние силы, она выдавила хриплый крик:       — Я не могу! Если я уйду, они все умрут! Как я могу бросить свою семью?       Лекарь раздражённо щёлкнул языком, на его губах заиграла холодная, презрительная усмешка. Он посмотрел на Лю Цзи сверху вниз, усмехнувшись:       — Глупая женщина. Их жизни уже предрешены; им не избежать смерти ни при каких обстоятельствах.       Жестокий приговор пронзил её последнюю надежду, но Лю Цзи отчаянно покачала головой, отказываясь верить в это. Она прижалась ближе к его ногам, целуя мокрые кончики его ботинок.       — Нет, нет... Не умрут! Если вы поможете, они не умрут... Вы лекарь… люди говорят, что у каждого лекаря должно быть доброе сердце и милосердие… как вы можете стоять в стороне и смотреть, как умирают невинные? Как можете отказать в помощи умирающим? У вас же у самого есть маленький сын и... Была жена, вы же помните, как горевали, когда она умирала...       Стоило Лю Цзи упомянуть погибшую жену лекаря, как последние остатки терпения Мо Хаожаня окончательно иссякли. Его тщательно поддерживаемое безразличие и самообладание рухнули, и в глазах вспыхнула долго сдерживаемая ярость. Челюсть сжалась, а кулаки, сжимающие кнут, побелели. Дождь и ветер колыхали подол его аккуратной одежды.       — Кто дал тебе право упоминать мою семью? Твои мольбы вызывают у меня отвращение. Твоя грязь, твоё горе, твоё ничтожное существование – всё это не должно переступать порог моего дома. Ты смеешь нарушать мой покой, докучать мне под дождём, цепляться за мои ноги и смешивать моё имя со своей жалкой бедой?       — Я просто хочу спасти детей… спасти мужа… – отчаянно прошептала Лю Цзи, не поднимая головы. — Разве желание матери защитить свою кровь – это грех? Разве милосердие не должно быть главным качеством лекаря?       Он ядовито усмехнулся. В его глазах отражался гнев, не знающий ни милосердия, ни снисхождения.       — Милосердие? – повторил он медленно. — Оно для достойных. А ты и твои близкие не заслуживаете ни капли моей жалости.       С этими словами он резко поднял руку. Кожаный кнут с треском пронзил воздух и ударил! Хрясь—       По занавесе дождя раздался резкий звук, вызвав внутренний страх, охвативший всех.       Зрачки Янь Шэнли сузились, он бросился вперед, попытался крикнуть, но крик его так потонул в вое ветра. Он протянул руки, отчаянно пытаясь преградить, как-нибудь остановить удар, как-нибудь помочь, остановить всю эту бесчеловечность… Но его пальцы так и не коснулись ни плети, ни Мо Хаожаня, беспомощно пройдя сквозь его фигуру, как сквозь дым. Кнут с силой обрушился на хрупкую спину Лю Цзи. Ее хлипкая одежда мгновенно разорвалась, открыв нежную, незащищенную кожу. Глубокая кровавая рана образовалась на теле, горячая кровь окрасила и ткань, и данную ей от природы белоснежную кожу, она хлынула потоком, смешиваясь с холодной водой. Кровь растекалась по грязи, противно скатывалась по ребрам, окрашивая мутные лужи густым багряным цветом, и медленно впитываясь в землю.       Сама земля принимала ее кровь.       Само солнце и луна даруют ей надежду.       — А-а-а-а!!!       Лю Цзи издала душераздирающий крик. Боль пронзило все ее тело, но она не ослабила хватку ни на миг. Женщина не отпускала холодное тело младенца, крепко прижимая его к груди, и не разжала пальцы, обхватывающие сапог лекаря.       Шокирующее зрелище.       — Я сказал, уходи! –  глаза Мо Хаожаня были налиты кровью, кнут, не щадя, падал на ее нежную кожу.       Каждый удар попадал ей на спину, плечо и руки.       — По... пожалуйста... пожалуйста… остановитесь… не надо… – ее слабое дыхание было прерывистым. Она захлебывалась слезами, смешивающимися с кровью.       Плоть разрывалась под ударами, тёмная кровь брызгала во все стороны, старые ссадины и ушибы наслаивались на свежие, жгучие раны. Её спина быстро превратилась в сплошное кровавое месиво, на коже не осталось ни единого целого участка. Холодный дождь беспрестанно омывал открытые повреждения, усиливая мучения.       В ее потускневших глазах больше не было страха. Оставалась лишь вселенское отчаянье и жгучая ненависть, тихо пускавшая корни и с дикой скоростью распространяющаяся глубоко в ее сердце.       В немом шоке Янь Шэнли замер рядом. Он чувствовал боль от каждого удара кнута, словно били его собственное тело. Он чувствовал каждую каплю её отчаяния, словно она была его собственной матерью, его собственной семьёй, зверски убитой у него на глазах.       Безумец!       Этот Мо Хаожань – настоящий безумец!       А ведь в тот день, когда он только-только встретил Мо Хаожаня, когда увидел его страдания, когда обнял дрожащего Мо Юя, Янь Шэнли искренне посочувствовал лекарю, чье тело медленно остывало на кровати.         Ногти Янь Шэнли глубоко впились в ладони. Его сердце бешено колотилось, чуть ли не вырываясь из груди. Он ненавидел своё бессилие, ненавидел этот иллюзорный, но бесспорно реальный кроваво-красный мираж, ненавидел прогнившее человеческое сердце, способное на такую жестокость.       Последний удар кнута прозвучал громче далеких раскатов грома.       Острый кончик кнута прошелся прямо по нежной щеке младенца, разрезав тонкую кожу до живого мяса.       А затем…       Маленькое тело ребенка судорожно содрогнулось в последний раз, слабый тихий стон затих на его губах, и дыхание навсегда застыло.       Жизнь покинула крошечное беззащитное существо.       Лю Цзи замерла.        Она медленно опустила взгляд, пристально глядя на безжизненное лицо ребенка. Все слезы в ее глазах высохли, а часть сердца была вырвана, оставив лишь бесконечную пустоту.       Мо Хаожань тяжело дышал, глядя на женщину, лежащую в крови и грязи. На его лице не было раскаяния, только отвращение и ненависть. Он грубо отшвырнул окровавленный кнут в грязь, даже не удостоив Лю Цзи последним взглядом, резко развернулся и громко захлопнул за собой тяжёлые красные ворота поместья.       Лю Цзи медленно подняла окровавленную голову, молча глядя на плотно закрытые ворота особняка.       В этот момент вся нежность, смирение и мольба в её глазах исчезли. Осталась лишь неугасимая ненависть, яростно бушующая внутри ее души.       Она ненавидела этого лицемерного лекаря, который подсыпал смерть в ее дом.       Она ненавидела бессердечных людей всего селения, которые равнодушно стояли в стороне, держа двери и окна закрытыми.       Она ненавидела этот несправедливый мир, где добро и зло поменялись местами и страдания свирепствовали повсюду.       Она ненавидела богов, которые позволили этому случиться.       А за высокими стенами поместья, во тьме, позади спины усталого, раздражённого Мо Хаожаня бесшумно появилась тёмная фигура. Его голос тихо прозвучал в пустоте коридора:       — Скоро.