pocketful of sunshine

      Джэюн, поддавшись моменту, беспомощно распахнул влажные губы. Ветер огладил обнажённые бока, колыхая белоснежную рубашку, спадающую с плеч. Копна тёмно-каштановых волос встретилась с твёрдыми, разбросанными тут и там книгами, задевая хрупкие страницы. Парень охнул, и жилистая рука сомкнулась на его горле.       — Хён, — проскулил он, цепляясь пальцами за окольцованное тонким кожаным браслетом запястье. — Пожалуйста, хён.       Старший отрицательно помотал головой. Он тоже. Тоже хотел поскорее упасть в страсть и желание, что охватывало каждый раз, стоило ему нечаянно дотронуться до чужой руки или посмотреть в чёрные турмалиновые глаза. Хисын желал этого парня так ярко, что живот сводило судорогой, пока он зацеловывал острую линию челюсти и твёрдый рельефный живот. А губы… Каковы же его губы: алые, сочащиеся стекающей по подбородку слюной и пахнущие яблочным бальзамом. Не хотеть Шим Джэюна — то же самое, что лгать самому дьяволу: невозможно.       — Сегодня я не буду торопиться, Джэюн-а, — несколько книг упало со стола, на котором разместились эти двое; младший впился в Хисына мутным взглядом.       Их близость всегда была такой: быстрой, жгучей и незабываемой. Библиотечные полки опасно расшатывались, как и сердце Джэюна, пока второй парень вжимал его своим крепким телом в раздел «классическая литература». И не было никогда по-другому. Казалось, что, встретившись на пороге этой самой библиотеки в цветущем апреле, они определили роли в жизни друг друга, роли на предстоящее лето. Ведь лето — воплощение молодости и сладости душ, невозвратно переплетённых воедино. Лишь жарким летом случается всё то, что забывается морозной осенью. Правда, забывать Хисына Джэюну совсем не хотелось.       Ли работал здесь не один год. Средь пыльных книг и тысячи историй жил один невероятной красоты парень: с шоколадными волосами, закатанными до локтя пастельными рубашками, очками на переносице, располагающим голосом. Джэюн сразу это сделал — влюбился в тонкую творческую натуру, утром просиживающую в библиотеке, а ночью пишущую трогательные стихи. Он, честно говоря, никогда их не читал, но, смотря на Хисына, младший видел нечто хрупкое, оклеенное сильной внешней оболочкой. И Джэюн же её почти пробил, осталось немного подождать, и сущность старшего будет лежать на его ладони.       Горячее дыхание щекотало мышцы пресса, останавливаясь в области паха. Когда с него бережно, словно с фарфоровой куклы, сняли брюки и нижнее бельё — Шим понял, что тоже не хочет торопиться. Не только прямо сейчас, а в общем. Он не уверен, что когда-нибудь сможет выйти за порог ставшей такой родной библиотеки. Там, за пределами, уже не его жизнь. Не их.       — Да? — облизывая губы в опасной близости от твёрдого члена, спросил Хисын. Он мог этого и не делать, но каждый раз, выйдя за невидимую грань, уточнял такие очевидные вещи: вроде бы боялся однажды услышать «нет».       — Да.       Локти Джэюна соскользнули, разъезжаясь в разные стороны, когда тесный рот накрыл его головку. Ощущения были непередаваемыми. То, с какой заботой и отдачей ублажал его Хисын, — делало больно. Он так сильно погряз в этом библиотекаре… Вихри тёмных волос запутались в шимовых руках; мелодичный звук сорвался на раскрытый сборник Шекспира.       Горло Хисына распирало влажным членом, с каждым разом проходящим всё дальше и дальше. Он мог часами наблюдать за тем, как рушился совершенный Шим Джэюн и то, что делало его образцовым студентом. Долой выглаженные рубашки, классические брюки, блестящие туфли — старший жаждал искренности, незащищённости, любви…       А после он поднялся, красный орган ударился о подбородок, дёргаясь от нежного поцелуя в низ живота. Хисын играл на джэюновых рёбрах, как на рояле, не спеша входя в растянутое колечко мышц. Они сливались в одну реку, растекаясь под кожей друг друга. Их губы лихорадочно касались, дыхание разило забродившими яблоками. Сейчас, открывая себя подле настежь открытого окна, жёлтого солнца и танцующего в воздухе тополиного пуха, — им было хорошо.       Схватив старшего за затылок, Шим потянулся к манящим губам, лаская скользким языком. Все заботы и временные пространства выбились из-под ног, когда, надавив пяткой на хисынову поясницу, младший заляпал белой жидкостью смуглую кожу.       Лето не должно было заканчиваться. Не имело права, пока один безумно влюблённый человек трепетно слизывал с поцелованной солнцем кожи второго то, во что выливалась их река, их любовь.