отличительная черта любой ночной бессоницы.

Тихое утро в прогретой солнцем квартире, пропитанное запахом свежести и тайных разговоров по душам, должно было проводиться в ожиданиях Виктории совсем-совсем иначе, но Дамиано решил прийти — приползти в эти пять утра, все время до которых, скорее всего, не спал. Она взяла его к себе, забрала из подъезда, как кричащего котёнка. Но он чувствовал себя, как и ожидалось, крайне (крайне!) паршиво. Из мыслей он отчаянно пытался стереть недавние события разрыва с Джорджией — настолько тихого и безопасного, что аж выть хотелось. Лучше бы она кричала, истерила, била его, лучше бы высказывала, какой он мудак и насколько плохо может поступать, лучше бы все это, но не тихое и мирное «хорошо, Дамиано. Ты хочешь сказать, что никогда не любил меня?». Как ножем по сердцу прошлась эта фраза, ведь была наглой ложью, больной обидой. Он буквально был готов вырвать это самое сердце из груди и крикнуть: «вот, смотри! Я могу отдать его тебе. Я действительно люблю тебя! Это все не глупая детская истерика, поверь! Я запутался и пойму, если ты не захочешь больше иметь со мной дела. Поверь!». Но верить было сложно, правда. К чёрту эти мысли. Они должны быть стёрты… стёрты по крайней мере на сейчас, когда градус накаленности ситуации кишит красным. Он, после ночи, проведённой в какой-то маниакально-безумной агонии и лихорадке, снова пришёл к ней, к этой маленькой нимфе, к этому яблоку раздора и предмету страсти. Он неисправим больше. Разве что только воспоминания стереть. Нимфа не сказала ему ничего, кроме тихого и кратко-хриплого «иди сюда», прежде чем притянуть его к себе от порога. Она обняла его, прижала к груди, как грёбанная мать Тереза, хотя и сама была в полной тоске. Пять минут. А может все два часа. Они все ещё лежали в полной тишине на облитом белым солнечным светом диване: она полусидя, смотря в одну точку полностью пустыми глазами, будто во сне, он — лежа на её коленях с кашей в голове. Пальцы её были крайне заняты перебиранием его коротких вьющихся волос. Молчание стояло мирное, задумчивое, словно полная и мёртвая тишина раннего утра заключила договор с ночной истерикой. Дамиано хотел забыться, а Виктория — сбежать от чувства вины. Но что сейчас может быть важным? Только свежесть воздуха и полная свобода пространства Италии. По оранжевым крышам скакали блики, а на кухне квартиры Вик простилалось кружево мыслей о смыслах. — Будешь… чай? — поматала головой девушка, будто бы вместо слова «чай» должно было быть другое. — Давай, — с той же интонацией ответил Давид. К чему сейчас разговоры и разжевывание этой ситуации, если ничего больше не изменить? Потому они сели за небольшой круглый стол с плетенной скатертью и начали как ни в чем не бывало, обсуждать события тура. Она была такой светлой, такой нужной сейчас, когда ничего уже не может быть, как прежде. И паранойя, что фанаты узнают, скандалы начнутся, тоже ушла. Виктория обладала одним очень целебным свойством — залечивать вот-вот свежайшие раны. — Теперь не скоро такое будет вновь, — прокомментировал Дамиано безумие этого тура, которое царило с самого начала, ещё до того, как они полностью выгорели. — Да и не хочется… странно, — и правда странно, это совсем не похоже на привычную Вик, на привычных Maneskin. Потому что ничего уже не будет, как прежде. Все изменилось. *** Это было странно. Крайне странно. Главный девиз всего времени. Было странно не получать никаких звонков от продюссеров, уведомлений о концертах, турах, смс от ребят, друзей, которых сама же предупредила не писать, даже никаких оповещений из инстаграмм, которые Виктория уже давно отключила. Ничего. Только звенящая тишина и покой вокруг. Небо белое, даже без вкраплений. Черт возьми, почему же такая апатия? Как из жизни выпасть на недельку. А может и на месяц. Виктория берёт себя в руки и выходит на улицу. Ветер, словно панацея, сразу делает все лучше. Ох, только вот если бы он лечил эту сраную апатию и нежелание к существованию. Дом Итана — дверь — звонок — вот, мой друг, а вот и я! Парень впускает её к себе, чуть даже удивляясь её приходу. Она садится на диван на его просторной кухне и сразу падает навзничь. Его состояние было таким же, так что он сел прямо на пол рядом с ней. — Я трахнула Дамиано позапрошлой ночью, а этой он признался мне в любви, — смотря в потолок, такой белый и безэмоциональный. — Знаешь, я не удивлён, — неожиданно даже для стен вокруг произнёс Торкио, — я бы даже сказал: «ну наконец-то они это признали». Девушка хмыкнула. Может быть. Может быть они и в правду были настолько глупы все это время. Даже тоска какая-то из-за этого. Или это из-за усталости… — Они расстались, — добавила она. — Это должно было произойти, — может показаться, что Итану все равно. Нет. Ему больше всех здесь было не все равно. — Вот черт. Мне так плохо.