Looks like an angel

      Баллард расхаживает по комнате, не находя себе места. Он не выглядит взволнованным, но его определенно что-то беспокоит. 004 сидит на краю кровати, сжав его двумя ладонями и смотря в пол. С момента, когда ушла Сидни, они не перекидывались даже парочкой слов. Лишь по окончанию трапезы Долорес он спросил, понравилось ли ей и не хотелось бы ей что-нибудь на десерт - но ответ он всё равно получил жестами.       Чувство вины накрывало полностью. Девушка не догадывается, почему: словно она заинтересовалась незнакомкой и навязчиво выдала все подробности недавно произошедших событий. Но, может быть, за очень острый язык. Нельзя сравнивать Питера и доктора Бреннера. В лечебнице она бы себе не позволила даже подумать так, не то что бы сказать ему в лицо! Не слишком ли он её балует?       И, наверное, за глупый переизбыток любви. А ведь санитар никак не отреагировал. Ничего не сказал. Обветренные губы четвертой наверняка оказались ему неприятны - но он не захочет с ней об этом говорить.       — Что-ж, номер четыре, — он останавливается прямо перед ней, пряча руки за спину и заглядывая в прикрытые глаза. — О чём вы беседовали?       — Ни о чём.       — Знаешь, я тоже не люблю, когда мне лгут.       — Я не лгу, — с трудом она поднимает голову, осмеливаясь посмотреть ему в лицо, — я тебе никогда не лгала.       — Моя девочка, тогда расскажи мне, что она спрашивала и что ты отвечала.       — Я говорила ей... Я...       Долорес вновь сверлит взглядом монотонный бордовый палас. Её подбородка моментально касаются мужские пальцы, принуждая обратить всё внимание на Балларда.       — Сказала всё так, как ты мне говорил. Сказала, что ты мой дядя...       — Ты назвала моё имя?       — Нет. Она не спрашивала.       Он убирает руку и вздыхает.       — А как она тебе? Понравилась?       — Ну... Наверное да... Она дружелюбная.       — Славно, — Питер садится рядом, слегка касаясь плеча девчонки. — Но ты должна помнить, что никого у тебя нет и не будет ближе, чем я. Ты знаешь, как я тебя люблю.       Внутри всё сковывается. Она верит ему. И она действительно должна помнить. Он касается её спины, шеи, скул - никогда и никто так не был настолько близок. Ей следует верить.       004 ненароком наблюдает за его действиями, чувствуя, как покрывается румянцем. Непонятно, какими ощущениями её наполняют эти прикосновения: какое-то приятное тепло остается после них, но тяжелый камень в груди перекрывает его. Бархатная кожа покрывается мурашками и она решает, что не больше так не может. Не выдерживает. Поэтому снова отползает к спинке, подкладывает подушку и поджимает ноги, как испуганный зверек.       001 замечает, что она холодная. Отстраненная. Не такая, какая раньше - тающая от любых проявлений интереса в её сторону. Не такая, какая была в лаборатории. Его это напрягает. Санитару безумно нравилось видеть, как номер четыре теряет всю свою уверенность, стоит ему лишь подойти. Как она одиноко решает головоломки в углу радужной комнаты. И как она поглядывает на него на занятиях, если не сходит с ума, когда он присутствует на индивидуальных.       Они смотрят друг на друга, но никто не решается обронить лишнего слова. Девушка вспоминает про книжку, которую читал Питер и подползает к ящику в тумбочке, выдвигая и хаотично нащупывая её. Схватив первую попавшуюся, она возвращается на место и открывает книгу на середине. Правда, обложка значительно отличалась: изображение цветочного сада с еле-читабельным «Цветение азалии». Скорее всего книга осталась от прошлых жильцов - вряд ли Питер Баллард фанат ванильных романов. Но ей просто необходимо отвлечься.       Набирая побольше воздуха в легкие, четвертая старается концентрироваться на тексте. Строчки расплывались и плясали от бушующих эмоций, или, возможно, от их содержания.       “Он перемещает свои руки к застежке изящного шелковистого платьица. Шея Шарлотты источала дорогие ароматы, напоминая Лиаму о её странной тетушке Авроре и Аврорин дворик, наполненный азалиями. В этот раз девушка не сторонится Лиама, а сплетает их губы в нежном поцелуе, плавно переходящий в жадный и страстный.”       Долорес понятия не имеет, кто такие Шарлотта, Лиам и странная тетушка Аврора со своим двориком азалий. Но больше всего ей непонятно, как и для кого люди пишут о страсти и человеческой жажде любви. А главное - у кого более фальшивые чувства? У людей или выдуманных персонажей закрученных сюжетов?       “Юноша скользит ладонью по хрупкой спинке, чувствуя, как она выгибается. Шарлотта обхватывает его и прижимается, не давая бретелям платья совсем сползти с плеч. Неистовое счастье переполняет её с ног до головы. Коленки начинают дрожать, и он опускает девичье тельце на постель, наваливаясь сверху.”       Почему Шарлотта счастлива?       “Лиам оглаживает два бугорка, спускаясь к небольшому животику Лотты и ниже. Юбка неприлично задирается и открывает вид на трусики, обрамленные кружевой. Племянница Авроры очень любила быть вульгарной. Не только в плане одежды, но и в плане характера: она всегда предлагала выпить домашнего вина и красовалась аккуратными формами. Настал и день, когда Лиам больше не мог держать свою пылкую любовь к Шарлотте и собирался отдать её без остатка.”       Невольно 004 поставила себя на место Шарлотты. Прикинула, какие ощущения она испытывала в тот момент. Четыре тоже целовалась - но могла бы она сделать это так же страстно? Так же долго, отрываясь лишь по нужде в кислороде? И, главное, с кем?       Чем дольше она читала, тем больше завязывался узел в животе. Оголенные пальчики на ногах вжимались в простыню, иногда шевелясь от особенно горячих описаний. Похоже, четыре нашла то самое слово, подходящее для обозначения всего, что она ощущает. Когда находится вплотную к Питеру или, как прямо сейчас, читает эти бредовые сцены.       Возбуждение.       Такое сладостное и желанное чувство! Оно разливалось по всему телу, отчего горели щеки и уши, а пах приятно ныл. «Шарлотта тихо стонала, принимая в себя всего Лиама» — гласило в книге и непроизвольно заставило девчонку задуматься. Как же это, принимать его всего? Может лучше отбросить эту придурковатую книжку?       Ощущения были настолько проницательными, что и сама Долорес была не в силах этого сделать. Но вдруг она почувствовала что-то настолько сильно приятное, что ей пришлось свести ноги. И челюсти, наверное, тоже. Но подавить это не удалось, наоборот - усилилось.       Внезапно её колена коснулись. И тогда "пик удовольствия", про который неоднократно упомяналось в романе, скорее всего наступил не у Шарлотты, а у четвертой.       — Ты так увлеклась, — промолвил знакомый голос. — Возьми трубку.       И вправду: в нескольких сантиметрах от неё звенел телефон. Сидни прервала её на самом интересном! Но как ещё быть? Долорес откладывает развлечения Шарлотты с Лиамом и отвечает на звонок.       — Алло.       — А... Алло? — она не знала, что это значит и как нужно ответить. Кажется, пронесло.       — Привет, Ло. Почему не отвечаешь? М?       — Привет, я не заметила, как ты позвонила.       — Как можно было не заметить разрывающийся от этого бесячего звона телефон?       — Я... Читала книгу. — Хоть это и было правдой, но звучало лживо.       — Интересно, что за книгу такую ты читала, — в голосе Сидни четко было слышно возмущение.       — Я с середины начала, не знаю.       — Ладно, неважно. Ты всё равно у меня здесь единственная знакомая.       — Ты у меня тоже... — девушка сказала это с некой досадой, опустившись на подушку и отведя взгляд от пружинки, тянувшейся от трубки до самого телефона. И случайно заметила, как за ней пристально наблюдает Баллард.       — Ну, мы не договорили тогда. Честно, я бы поболтала с тобой ещё, но пришел... Он!       Она снова глянула на санитара, взвешивая "за" и "против". Наконец, на свой страх и риск выпалила:       — Он же тебе вроде как понравился? Поговорили бы все вместе.       — Я шутила, Ло! Мне ужас как дискомфортно рядом с ним.       — Почему?       — Я не знаю. Он просто жуткий. И, эй, хватит его защищать!       — Прости, я не защищала, я...       — Ладно. В общем, знаешь что? Моя мамаша не подпускала меня к телефону два часа!       — Чокнутая, — так временами называл второй одиннадцатую.       — Не то слово. Приходится с ней вечно ругаться. Хотя, это её инициатива. Она без этого не может.       — А... Папа?       — Папа и есть одна из тупых причин, по которой мы съехали. Он умер.       — Мне ужасно жаль.       — Да ничего, он был практически такой же, как мама. Но эта дура его любила.       — Тогда... Тебе повезло, наверное.       — С одной стороны - да, а с другой... Может быть, я бы сейчас и не жила в этой дыре. Кажется, всё, что случается со мной - абсолютный отстой.       — Да... Я понимаю тебя.       Но разве можно было назвать побег с Питером отстоем? Побег из места, где её держали в плену. Вместе с тем, кто дарил столько надежды и оказывал столько заботы...       — Но не будем о грустном. Лучше скажи, слушаешь ли ты Кейт Буш.       — Нет, я не слышала о ней, — если быть честным, 004 в общем счете не слышала песен. Кроме тех, что она разучивала с папой и другими ребятами в детстве.       — Быть такого не может! Она же чуть больше года назад новый альбом выпустила, тогда о ней из каждого утюга трещали.       — Меня это, видимо, не коснулось.       — Да уж... В любом случае, она моя любимая исполнительница. А ты кого слушаешь?       Ответить "никого" - рыть себе могилу. Сидни наверняка посчитает её очень скучной. Но и врать, когда ты никого не знаешь - не вариант.       — Э-э... Ну... Я много кого слушаю, не могу даже любимую песню выделить... Так что затрудняюсь сказать.       — Ну хотя бы какой жанр ты чаще всего слушаешь? Инди там, поп, рок и всё такое.       Долорес проклинает того, кто это всё придумал.

***

      Даже с таким малым набором знаний о внешнем мире, обществе и тому подобном, ей удалось нормально провести разговор! Как ни странно, Сидни не зацикливалась на таких вопросах, словно понимала, что Ло ничего толкового не ответит. Но тем не менее, они порассуждали обо всём: о парнях, о недавно вышедших фильмах, о комплексах и о маме Сидни. А сама она пригласила её к себе в гости, сказав, что как-нибудь ей позвонит, когда мамы не будет в номере. Неужели у четвертой теперь есть подруга?       Но проблема в том, что у неё есть ещё одна подружка с именем Питер Баллард, которая запросто может перекрыть все планы. Похоже, он был не в восторге от того, что она знакомится с кем-либо. Глупо, не правда ли?       — Почему ты на меня так смотришь? — девчонка решает прервать тишину, длившуюся уже около пяти минут после завершения звонка.       — Любопытно, о чём вы говорили.       — Опять ты за своё, Питер.       — Мне правда интересно. Может я тоже хочу с вами пообщаться.       — Не хочешь, — она вновь достает книгу, выискивая страницу, на которой остановилась и прикрывается ей.       – Почему ты так решила? — он пододвигается и берет пальцами корешок, оттягивая его вниз.       — Я только нашла нужную страницу.       — Тогда дай я взгляну, что ты нашла там интереснее меня, — Питер выхватывает книжонку и отворачивается.       — Нет!!! Стой! Отдай! — Долорес кидается на него в попытках отобрать вещицу, но он вытягивает правую руку и силой прижимает к стене, не давая вырваться.       Вот как.       Ей становится невыносимо жарко и тревожно. Стыдно. Как же она потом оправдается перед ним? Безвыходная ситуация!       Тем временем лицо Балларда застыло в недопонимании, но было заметно, как с каждой прочитанной строчкой оно приобретало насмешливый вид. Позже он не мог сдерживать улыбки и она совсем сгорала со стыда, готовая разреветься в любую секунду.       Когда он закончил - отпустил девушку, захлопывая и бросая книгу к её ногам.       — Что-ж, Шарлотта, я тебя понял. О каком же принце Лиаме ты мечтаешь?       — Питер, это не та страница, клянусь, не та!       — А пока ты читала, твое выражение говорило об обратном, — он усмехается.       — Ты сам на себя не похож в последнее время.       — Ты тоже, четыре.       Теперь она смотрит на обложку с огромным отвращением. Её, кажется, растоптали. Глаза невольно наполняются влагой, а потом из них и вовсе текут слезы.       001 пугается, словно эти слезы обжигают: он тут же приближается, вытирая соленые капельки ладонью. Он начинает бесконечно извиняться, берет её лицо в руки и целует его. Безостановочно.       — Я не хотел, — Питер говорит, когда отрывается от нехватки воздуха, — не хотел. Прости меня.       Когда Долорес почти успокаивается, он останавливается и смотрит в покрасневшие глаза.       — Я же говорил, что никто тебя не любит так сильно, как я. Ты свет всей моей жизни, — санитар опускается к девичьей шее, не оставляя её без внимания.       Она не может что-либо говорить. Поэтому просто запрокидывает голову и думает о том, что с поцелуев в шею Шарлотты всё и началось. Любит ли она азалии?