Эффект незавершённого действия

— Ну как первый школьный день в новой школе? — этим же вечером спрашивал Пашка, когда мы с ним поздним вечером вдруг ни с того ни с сего решили выбраться на улицу. Погода была еще по — летнему теплой, но уже не такой жаркой, как например, две недели назад. И под вечер теперь люди надевали кофты с длинными рукавами…. Все меньше и меньше становилось девушек в юбках, которые теперь сменились на джинсы. Но я держалась меньшинства. И как будто бы назло вечерней прохладе, надела до неприличия короткую мини. Теперь мерзла… Именно поэтому я потащила Пашку в подъезд, подальше от осеннего ветерка. Он пил пиво, а я, засунув руки под его кофту, пыталась согреться. — В школе? — от сегодняшних воспоминаний я невольно улыбнулась. — Ой да там все отлично! — Как одноклассники? -Вообще классные ребята! — продолжала я выдумывать. — Приняли меня как родную. — Ну еще бы, — заметил Паша, прикуривая сигарету. — Но если что, ты говори! Любому за тебя голову оторву! Я мысленно улыбнулась и еще крепче обняла Пашку. За что судьба мне послала его? Я не заслужила!!! Пашка слишком верный, слишком хороший, слишком добрый ко мне. За все 13 лет нашей дружбы мы ни разу не поссорились. Бывали, конечно, мелкие ссоры и обиды, но так, чтобы серьезно — нет, никогда. А если что и зарождалось подобное, то мы рубили это сразу, на корню. А еще кто — то говорит, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает… Бывает, еще как бывает! И я знала это как никто другой. «Любому за тебя голову оторву,» — звучит как клятва в вечной дружбе, не так ли? Только я не собиралась пользоваться его силами в отношениях с будущими одноклассниками, объявившими мне войну. Я хочу сама ее выиграть. Попытать силы, так сказать. Увидеть, на что способна. Или я подчинюсь всему классу, или весь класс подчиниться мне. Одно из двух. Я больше не собираюсь трусливо отмалчиваться и прятаться за чужие спины. Я докажу всем, что я личность. При чем не просто личность, а личность с большой буквы. Нет больше прежней тихони Ляли, ту девочку хладнокровно и жестко убил Егор, и ей на смену пришла я. Другая. Не могу назвать какая, но я стала совсем другой. Злой, дерзкой, смелой… Я едва заметно улыбнулась, и вынув руки, посмотрела на часы. Пол-одиннадцатого. — Тебе домой? — с сожалением спросил Пашка, глотая дым. — Не — а, — качнула я головой. — Представляешь, выхожу сегодня на улицу, спрашиваю мать: во сколько мне дома быть. И думаешь, что она ответила? — Мммм, — призадумался друг. — В одиннадцать, что ли? — Именно, что нет! — рассмеялась я. — Говорит такая: не грузи меня своими проблемами, ты уже взрослая, и сама можешь разобраться во сколько быть дома. — С чего это она такая добрая? — присвистнул Пашка, наверно привыкший, что с наступлением темноты я всегда сижу дома. — Она не добрая. Она…равнодушная, что ли. Она изменилась очень, — я никогда не задумывалась над этим, но сейчас сама вдруг поняла, что что — то не так стало дома, не как раньше. — Мне кажется, она страдает. — Да из — за чего бы это? — Не знаю. Я опустила глаза и задумалась. О матери. О том, как неизбежно и быстро мы отдаляемся друг от друга. Можно было сколько угодно уверять себя: мне все равно, но тем не менее она была матерью. Плохой, хорошей — не важно. Ключевое слово — мать. А чувствовать, как она охладевает к тебе окончательно и бесповоротно — было все же тяжело. Но я как и прежде не показывала свою боль. Я прятала ее глубоко в себя, чтобы та — не дай Бог –не вышла наружу, и тогда моему равнодушию и хладнокровию придет конец. Но у меня есть силы держаться. И я держалась, скапливая где — то глубоко — глубоко все наносимые мне обиды. Егор, мать… — Ляль… — Что? — А отец как? Отец? В последнее время я даже стала забывать, что у меня, оказывается, есть отец. Если мы и раньше общались как придется, то сейчас я видела его раз в три дня, при этом он спрашивал всегда один и тот же вопрос: «Как делишки, Лялишный?», и не получив вразумительного ответа, снова пропадал на три дня. Работа, работа… Раньше он никогда по стольку не работал. — Я его почти не вижу. Он работает, — как ни старалась я говорить спокойным, равнодушным голосом, но расстроенный тон несправедливо обиженного ребенка все — таки вырвался наружу. Пашка посмотрел на меня с какой — то жалостью в глазах, и обнял: — Эх, Лялька, Лялька. — Чего? — Была бы возможность — я бы тебя усыновил. Вернее, удочерил. Я на секунду улыбнулась, представив такую перспективу быть Пашкиной дочерью, которому самому еще 18 не исполнилось, но внезапно меня одолели предчувствия. С чего он вообще заговорил об этом? Разве в моей семье все так плохо? Ну работает отец без передышки — но ведь это не исключение. Бывают же такие трудяги. В конце концов, он у меня не абы кто, а ПРОКУРОР. Зачем мне другой папа? С какой целью он это сказал? — Паш, ты это к чему? — Просто, — ответил он, и…отвел глаза!!! — Паш! — Что? — Ты что — то скрываешь? — Я? — невинными глазами взглянул на меня друг. — Нет! — Паш, — срывающимся голосом позвала я. Я не любила, когда о чем — то умалчивают. Ненавижу секреты за спиной! Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Ну чего, Ляльк? — Я же вижу, ты что — то скрываешь! Руки мои начали нервно трястись. — Успокойся. — Я спокойна! — Ляль… — Ну же говори! — У твоего отца появилась женщина. На секунду повисло молчание. — Да ладно? — не поверила я своим ушам. Паша только кивнул в ответ. — Да ты гонишь! — не желая этому верить, воскликнула я. — Почему ты раньше мне ничего не говорил? Или ты это все выдумал? Не мог же отец прийти и признаться тебе в этом! Паш! — Ляль, успокойся! — Паша бережно погладил меня по волосам. — Успокойся. В эту секунду я вдруг четко и ясно осознала, что Паша не врет. И то, что он сказал, что у моего отца появилась другая женщина, то это действительно так. Сердце сжалось от боли, но я сжав зубы и стиснув кулаки, подавила и эту боль. Спрятала ее далеко — далеко в глубь себя. — Значит, он уйдет от нас? — тихим, спокойным голосом спросила я. — Нет. — Откуда тебе знать? И вообще откуда ты все это знаешь? — Ну наши отцы же дружат. — Ну…? — Вот я несколько раз слышал, когда Сергей Леонидович приходил к нам, как они говорили о ней. — И что они говорили? — поинтересовалась я. — Она не красивая, как твоя мать, она обыкновенная, — каким — то виноватым голосом сказал Пашка. — Ему с ней легко. — А как же мать? Она же любит его. Я знаю, что она не идеальная, знаю, что иногда ее заносит, но в этом я уверенна на все сто — она его любит. Очень. Она не переживет, если он уйдет! — Он не уйдет. Он сам сказал. Потому что у него есть дочь. То есть ты. — Мдаааа. Я почувствовала, как от услышанного мне становится трудно дышать. Отец… Как он мог? Такое предательство было слишком тяжелым для моего сердца. «Я не буду сейчас об этом думать, — сказала я себе, вспомнив книжную героиню Скарлетт О’Хара. — Это слишком тяжело. Я подумаю об этом завтра.» — Ляль, только ты не говори, что я тебе рассказал, а то я обешал… — Ладно. Я смотрела на темную улицу за окном. В небе уже показались редкие звездочки. Именно сегодня я поняла, что я выросла. За это лето я из наивной человеколюбивой дурочки выросла в холодную злую девушку. За одно короткое лето я стала взрослой. Мне было всего лишь 13 лет…