Эффект незавершённого действия

Обалденное это чувство. Странное, необъяснимое, приятное, пугающее, запутывающее, и всего — всего до кучи. Такое, что от одного воспоминания мурашки по коже и приятное волнение в теле. Поцелуй с Егором Зарецким просто убил меня, размазал и ничего не оставил. Потому что я никогда не чувствовала таких ощущений от просто поцелуя, хотя он был далеко не первым в моей жизни. Всегда было либо приятно, либо противно, но чтоб так сносило голову — ни разу. Когда я только пришла к нему, отчасти я желала осознать, что он то самое ничтожество, что ничего хорошего в нем нет, что та непонятная тяга к нему — это моя самонакрутка. Которая сама собой пройдет, стоит чуть больше задержаться с ним вместе. Разве может нормального человека притягивать объект, который принес столько боли, из — за которого я была готова покончить с собой? Нет, конечно, нет! Как можно вообще было додуматься целоваться с ним? И как это могло так сильно понравиться? Непонимание этого меня сводило с ума. Я терпеть не могла, когда чего — то не понимаю. Вспомнить свои последние отношения — там все было предельно ясно, когда Лешка делал хорошее — я радовалась и трепетала, когда делал плохое — он меня бесил. В ситуации же с Егором я не могла припомнить за все годы ни единого момента, когда он сказал или сделал мне что — то хорошее. Черт, ну правда, ни одного случая! Один только негатив. Какое — то время я даже планировала, как я вырасту, раздобуду пистолет и убью его за все, что он со мной делал. Конечно, эти помыслы не дошли до исполнения, все — таки я не героиня боевика. Но… Но то, что я целовалась со своим заклятым врагом и мне это понравилось больше, чем с кем — либо — меня это пугало. Еще больше пугала возможность того, что это не прекратится, а будет только множиться. Тогда ситуация грозила стать совсем плачевной. То, что он испытывал ко мне какие — то чувства это было ясно без слов. Но что эти чувства значат для него? Я не раз думала об этом, и всегда приходила к одному и тому же выводу. Итак, кто такой Егор Зарецкий? Это парень, который привык получать от жизни все, что захочет. Когда я имела возможность, 4 года назад, наблюдать его в компании — то была дико поражена. Потому что появляться каждый день с новой девушкой — для меня это было что — то с чем — то. Но не для него. Они сами условно падали к его ногам. Захотел — бери. Не нужна — пошла вон. Но сопротивления никакого. Но со мной что — то пошло не так. Почему он решил опуститься до вульгарного изнасилования — мне никогда не было понятно, но скорее всего, из — за каких — то садистских наклонностей, которые явно были у этого человека. Потому, когда после произошедшего он пришел ко мне и как бы между делом предложил отношения, я была взбешена как иствудская ведьма. По моим меркам, такие предложения делаются задолго до физической близости, и уж точно не после. Возможно, это было наивно так думать, но мне было 13 лет, и я была ребенком, воспитанным на книжках о любви. Конечно же, я послала его ко всем чертям. Именно это, как я полагаю, и вызвало исключительный интерес Егора к моей персоне. Его впервые послала девушка! Отказала ему! Не захотела быть с ним! Наверное, задело его это немилосердно. Поэтому все его чувства и поступки, были переплетены всегда с какой — то небывалой ненавистью и садизмом. И все это время ему нужна была не столько я, сколько сам факт, что он добился своего, вернул к себе. Что нет в его послужном списке больше девушки, которая не захотела быть с ним. Я для него просто трофей. И даже допускаю, что желание заполучить его, вызывает в нем искренние чувства. Но. Но, заполучив, я больше, чем на 100 процентов уверена, что не пройдет и недели, как я стану ему неинтересна. Даже если он скажет, сам веря в это, что я ему нравлюсь, ничего не изменится. На самом деле я обычная девушка, которых сотни, тысячи, миллионы. И поставив на мне долгожданную галочку, он вернется к этим миллионам, полностью утратив какой — либо интерес. А я как полная идиотка останусь с чувствами к этому подлецу, страдать, ощущая свою ненужность, и снова ненавидеть. И бесконечно вспоминать поцелуй с ним, который уже никогда не выкину из памяти. И даже догадываясь о последствиях, я все равно чего — то жду, потому что я ненормальная, и этим все сказано. Вторую ночь я провела опять же в спальне Егора, без него самого, конечно же. С утра обнаружила записку на кровати, мол, дела, мол, не теряй. Ревниво подумала, не женского ли пола эти дела, и решила обследовать квартиру, потому что, не знала, чем себя занять. В целом, она оставила у меня непонятное впечатление, вроде все дорого — богато, но… без души, как — то, что ли. Никаких вещей, хоть что — то говорящих о хозяине квартиры или о его интересах. Никаких фотографий, книг, дисков с музыкой, журналов, тетрадок с какими — нибудь записями. Даже думала засунуть нос в компьютер (конечно же, марки эйпл), но он встретил меня 4 –значным паролем. Подставила его имя. Не то. Сменила язык ввода и повторила — все равно не то. И еще с полчаса попыталась наудачу вставлять первые попавшиеся слова, содержащие 4 буквы, понимая, что это бесполезно. На секунду пришла идея попробовать вписать и свое имя, но это было совсем уж вряд ли, поэтому я не стала даже пробовать, и оставила комп в покое. Пошарилась на кухне, которая не блистала наличием еды. Сделала вывод, что если Егор вообще питается, то явно не дома. Зато обнаружила много кофе, от растворимых до натурального. Настоящая кофейная плантация. Я тоже обожала кофе. На двух кружках вполне могла продержаться целые сутки. Поэтому без зазрения совести навела себе огромную чашку. Только я взяла ее руки, как услышала мелодию у своего телефона. Смс? Я поднялась и тут же пролила на себя кипяток и взвыла. Живот полыхал огнем. Со скоростью света я скинула с себя футболку, и понесла ее скорее застирать в ванну. Под ней у меня был короткий топ на тонких лямочках, заменяющих бюстгальтер, который хоть и смотрелся менее эротично, чем лифчик, но все же лучше было вернуть футболке товарный вид до прихода Егора. А других вещей у меня не было. Не в парадном же платье по дому ходить. Я быстро застирала футболку, закинула ее на батарею сушиться, потерла холодной водой обожженное место, что ни капли не помогло, и вспомнила про телефон. Мама. «Почему меня беспокоят твои учителя, что тебя нет в школе?» Превосходно! А может, я вообще при смерти? Или даже умерла? А родная мать в это время чиркает мне формальную смс, даже не соизволив позвонить. Даже не спрашивая, как я сама вообще, как живу, чем дышу, питаюсь ли, не болит ли ничего? Учителя ее беспокоят, понимаете ли. Вся беда жизни будто в них сосредоточена. Вообще в школу на фиг больше не пойду. Даже настроение дико испортилось после такого материнского коварства. Я села на кресло и, держа в руках телефон, пялилась в одну точку перед собой. Прям какая — то прострация напала. Мысли все пропали, зрение затуманилось. Я даже не сразу поняла, что в дверь стучат, и вскочила как ужаленная. Мысли запорхали в голове более активно. Кто там? Сделать вид, что никого нет дома? Затаиться? В конце концов, это не моя квартира, и мне абсолютно не обязательно принимать чужих гостей, кто бы там ни был. А если это сам Егор? Хотя не особо верится, что он будет стучать в свою собственную квартиру. Я на цыпочках подобралась к двери и навострила уши. Ничего не слышно. И тут же разозлилась на себя. Какого черта, простите, я тут кривляюсь сейчас? Смею считать себя довольно взрослым и смелым человеком, а при этом веду себя как пятилетка, которую впервые оставили дома одну. Повозившись с замком, я не спрашивая: «Кто там?», распахнула дверь и была ошеломлена. На пороге стоял вчерашний качок, с которым я познакомилась на свадьбе. Увидев меня, на лице его появилась улыбка. — Ура! Я поперхнулась от неожиданности и переспросила: — Ура? Как же его зовут? Совсем из головы вылетело. Кажется, с нашей встречи прошли не сутки, а месяцы и годы. — Был почти уверен, что не обнаружу тебя по этому адресу, — пояснил он, — шел наудачу. И мне повезло. Его приход и более близкое знакомство не интересовало меня ни сейчас, ни в перспективе. Ну вообще никак. С печалью приходилось признать, что я ступила нещадно. Что нужно было дать действительно левый адрес, или ограничиться номером телефона. Или вообще ни того, ни другого. И, конечно, полнейшей глупостью было назвать адрес Егора. Просто позорище, насколько я бываю безрассудна, стоит выпить даже немного. — Я пройду? Возможно, если бы я не знала, что это родственник Вадима, мне бы хватило наглости захлопнуть дверь перед его носом. Но все же это некрасиво, как ни крути. Была не была, в конце концов, можно и пообщаться немного с человеком, раз уж он совершил сюда паломничество. Да и про то, что это свидание или что — то в этом роде — речи не было. Просто поговорю, и все. — Окей. Я пропустила его внутрь. Он аккуратно снял куртку и повесил ее на крючок, оставшись в каком — то спортивном костюме. Я в это время лихорадочно думала, куда его провести. Спальня точно отметается. Мужчины совсем дико воспринимают приглашения туда. Зал или кухня? Лучше кухня. Напою его кофе, и себя заодно, а потом тактично провожу. Я с трудом выудила из памяти его имя, и предложила: — Стас, ты кофе хочешь? — Нет, спасибо. Фиг с тобой. Я встала у подоконника и закурила. — Курить вредно, Лялечка, — прокомментировал Стас, сев за столик и уставившись на меня. Я б сказала ему, что вредно, но не стала. Просто неопределённо пожала плечами. Стас в это время вертел вокруг головой. — А ты с кем живешь? Если не секрет, конечно. Хороший вопрос. Как ответить? Кто мне Егор? Муж, парень, друг, брат, сват? Не попадает он ни под одно определение, хоть убейте. Ответила нейтральное: — Временно у товарища. — У товарища? — удивился Стас. — Типа того, — кивнула я, и поспешила сменить тему с меня на него. — Расскажи о себе, что ли. Я не думала почему — то, что у Вадима есть брат. Я вообще об этом не думала. Мне это было безразлично. Но выяснять с ним про «товарища» не хотелось еще больше. — Да все удивляются, — ответил он. — Мы слишком разные. Он весь такой умник, медалист, в меде учится сейчас, тоже на отлично. Женился. А я все время на вахтах, можно сказать, вчера с нее и приехал, поэтому опоздал. — Вы и внешне разные, — заметила я. Потому что не заметить этого было невозможно. Весьма тщедушный Вадик и эта гора бицепсов. — Ага, — согласился со мной Стас, — но это неудивительно. У нас с ним отцы разные. Мы сводные братья. У моей мамки второй брак это. Как — то так. Да мы с братом и не общались почти никогда. Во — первых, я его постарше буду. Во — вторых, и интересы по жизни разные, разный круг общения. Потом он стал рассказывать про свою работу, потом все — таки согласился и мы попили кофе, спросил, чем я увлекаюсь, и я поняла, что этот парень мне не в напряг. Нет, не в том смысле, что он мне чем — то приглянулся. Просто я ожидала, что будет хуже. Но, оказалось, общаться с ним все же было терпимо, иногда даже интересно. Даже время летело незаметно. Настал вечер, стемнело. На кухне тоже, но включить свет я ленилась. Я была абсолютно расслабленной, пока этот самый свет таинственным образом не решил включиться без нашего согласия. Мы со Стасом как по команде обернулись. В проходе на кухню стоял Егор. В куртке, в обуви. На волосах снежинки, — отвлеченно подумала я, и тут заметя его взгляд, почувствовала между лопаток холодный пот. Сказать, что в эту минуту он был зол как сто чертей — ничего не сказать. Не спасали картины даже эти безобидные снежинки. — Не помешал? — голос спокойный. Но я уже знаю, что за этим вечно спокойным голосом может скрываться сто оттенков эмоций и чувств: от безумной страсти до дикой ярости. И то, что сейчас он ближе ко второму варианту, я не сомневалась. Поэтому решила вообще ничего не отвечать. Стас, дурак, принял слова Егора буквально, а его голос за искренний. — Привет, чувак, конечно, не помешал! — ответил он. Дурак! — А ты тот самый друг Ляли? Мне кажется, мы уже виделись. Дурак, — третий раз подумала я, видя, как после слова «друг» у Егора вид стал еще более пугающий. — Да, тот самый. Друг. Ляли, — процедил он сквозь зубы, так и не повышая голоса. А потом все произошло так быстро, что я даже понять ничего не успела сразу. Егор хоть и был выше ростом, но до развитости мускулов Стаса явно не дотягивал. Но каким — то таинственным образом он схватил его как пушинку одним махом и стал выталкивать из квартиры. Я так и застыла с сигаретой в руке. В прихожей раздавалось удивленное Стаса: «Че происходит ваще? Куртку хоть дай!». А потом хлопок двери. Я продолжала стоять на месте как парализованная до того момента, как на кухню вернулся Егор. Он подошел прямо ко мне. Молчит, глаза по — прежнему злые. Я с ужасом затушила сигарету. Хотела спросить: «Что происходит?», но слова так и застряли в горле. Он осматривал меня. И в ту секунду я поняла, что до сих пор моя футболка осталась лежать на батарее. Мой топ нельзя назвать вульгарным или пошлым, но тем не менее был довольно открытым. При Егоре я в таком виде не появлялась, и он тоже это знал. Я не собиралась и при Стасе, но его приход был так неожидаемым, что я и забыла о том, как выгляжу. Только я хотела сказать, мол, это не то, о чем ты подумал, как получила очень сильный удар по лицу. Я даже отлетела к стене, и до кучи ударилась об нее затылком. От резкой боли в глазах сразу скопились слезы, а в горле образовался ком рыданий. «Только реветь сейчас не смей при нем!» — заорала я на саму себя в своей голове, заставляя рыдания уйти туда, откуда они пришли. Или задержаться на некоторое время, пока я не останусь одна. Лишь бы не показывать этому зверю, как мне больно и обидно сейчас. Не доставлю ему такого удовольствия. В конце концов, я сейчас не сделала ничего предосудительного, чтоб он мог так себя вести. Хотя сама идиотка. Чего я ждала? Мало что ли мне всех этих лет было? Мало, что из — за него покончить с собой хотела? Мало его издевательств, подстав, унижений? Так чего же я, дура, ждала? Изысканного благородства? Смешно. Почему — то я даже не слишком удивлена, что он из тех мужчин, которые с легкостью могут ударить девушку. В данном случае, меня. Я с трудом взяла себя в руки, порадовалась, что слезы вроде как затаились на время, и обошла его. — Ты сама в этом виновата, — это уже вслед мне. Да, я всегда у него виновата. Что бы я ни делала в своей жизни. Я всегда плохая. Всегда глупая. Всегда все порчу. Вот уж действительно, нет мне прощения. Ошибка на ошибке. Самая главная из них — прийти к нему. Тут даже я согласна — полный провал. Впервые довериться чувствам, а не разуму. Ну получила за это, что ж. Постараюсь исправиться. Я быстро сорвала в ванной футболку, надела, вернулась в спальню. Кофта, телефон. Вроде больше ничего моего и нет. В прихожей попыталась надеть кроссовки, но начал мешать Егор. Стоило мне завязать шнурок, как он тут же его развязывал. И так два раза. Да к черту. Я встала, схватила куртку с собой и дернулась к двери. Авось и с развязанными не упаду. — Да стой ты, — попытался остановить меня Егор. — Открой дверь. — Давай поговорим. — Открой! — почти кричу, слезная истерика опять на подходе. Видимо, не далеко я ее загнала. — Открою, но выйду сразу же за тобой. Я как угорелая бросилась к лифту и стала жать на кнопку. Она сразу же открылась. В это время закрылась дверь Егора. За ним. Он не шутил, что последует за мной. Лифт ехал, как назло, медленно. Как только он выпустил меня, я услышала спускающиеся быстрые шаги по лестнице. На улице я хотела побежать, не важно куда, лишь бы успеть завернуть, где темнее, чтоб меня не увидел. Но куда? За его двором, куда не беги — все выходы на людные улицы. Центр города. У меня есть небольшая фора во времени, а у него — высокий рост и длинные ноги. Кто в более выигрышной позиции? Опустив глаза вниз и вспомнив про развязанные шнурки, поняла, что фортуна сегодня точно не на моей стороне. И вообще идея бежать — глупая. Не сразу, так потом найдет. Я вздохнула, и побрела во двор, припорошенный снегом. А вот и качель. Помню ее хорошо. Помню, как стояла возле нее, тринадцатилетняя тогда, и говорила Егору, какой он красивый и вообще самый лучший. Сейчас же хотелось плакать от своей такой наивности. И было жаль ту прежнюю себя. И все же я села на эту качель. Откинула голову чуть назад, пусть снег падает на лицо. Судьба, ну выведи уже куда — нибудь! Закрыла глаза. Но слышу шаги. Совсем рядом. — Я хочу уйти домой. Одна, — не открывая глаза, сразу сказала я. — Сколько угодно. — Имею в виду, я уйду, а ты останешься у себя. — Я же сказал, ступай. Я открыла глаза и с подозрением посмотрела на него. — Тогда чего ты тут делаешь? — Воздухом дышу, — пожал плечами Егор. Между нами стена, которая была до моего прихода сюда. Сейчас я ей только рада. Это даже хорошо, что он в сжатые сроки успел показать, каково это — быть рядом с ним. В нем нет абсолютно ничего хорошего. По крайней мере, ко мне. Теперь даже малейших сомнений в этом нет, и завтрашний синяк на щеке будет реальным тому только подтверждением. Зато теперь я смело могу идти к психиатру и небезосновательно просить у него лекарство от мазохизма, если такое вообще существует. Иначе я просто не могу найти ни одной причины, почему меня влечет к этому монстру. — Ухожу, — я встала с качели, и пошла в сторону, не оглядываясь. Отлично, погони, которую я разыграла в своей голове, не будет. Сейчас даже вероятность такого мне казалось глупой. — Хотел предупредить, что свои ключи ты оставила в моей квартире. Автоматически я залезла руками в карманы. Пачка сигарет, зажигалка, телефон, проездная карта, школьный пропуск, помада. Ключей нет. Меня обвели вокруг пальца. Забавно. Зачем, конечно, Егору гнаться за мной, когда можно просто взять мои ключи от дома, зная, что моя мать сейчас в другой стране, и я никаким образом туда не попаду. Я бы даже, наверно, восхитилась такому расчётливому коварству, если б в роли дурочки тут не выступала я сама. Поэтому я разозлилась. — Ты мне отдашь их, сейчас же. Егор, который теперь вместо меня сидел на качели, и курил, равнодушно кивнул. — Тебе придется вернуться назад и взять их, они у меня не с собой. Меня чуть не затрясло от злости. Он играет со мной как кошка с мышкой, и при этом такой вид, что он вообще тут ни при чем, и даже общение со мной для него — навязанная обязанность, которую он выполняет с долей скуки. — И что, ты не отдашь мне их? — с вызовом спросила я. — Отдам, на фиг они мне сдались. Я хотела заорать, что если не сдались, то не нужно было и трогать их, но подумала, что орать будет лучше и приятнее, когда я все же получу ключи обратно. — Тогда я хочу их забрать сейчас. — Пошли, — легко согласился Егор, выкинул окурок в сугроб, озарив его мелкими вспышками искр, и пошел обратно в подъезд. Я поплелась за ним, чувствуя себя идиоткой. Зашли обратно в квартиру, он закрыл дверь, а я выжидающе уставилась на него. Я совсем не была уверена, что получу ключи, возможно, для этого мне придется пройти какой-нибудь квест или что — то в этом духе, на что способен придумать извращенный мозг Егора. Но неожиданно он с легкостью вернул мне их. Я почувствовала себя на коне удачи. — Не надо было руки распускать, псих ненормальный, — напоследок сказала я, и метнулась на выход, желая убраться отсюда как можно скорее, пока меня не огрели еще раз. Я вертела замок, но он почему — то не поддавался. У меня мигом вспотели ладони. Что происходит? Я же сегодня на раз — два открыла его, когда пришел Стас. Сейчас делаю те же самые действия. Я повернулась к Егору. Смотрел он на мои старания с нескрываемой улыбкой. Ему не хватало только подставить кресло и дать в руки попкорн, чтоб он с полным удобством мог наблюдать, как я пытаюсь выбраться из квартиры, дверь которой он самостоятельно запер на отдельный ключ. Сеанс кино, который может длиться бесконечно. — Ты же обещал, что выпустишь меня! — заорала я. — Не помню. Я обещал отдать тебе твои ключи — я это сделал. — Какой в них толк, если я не могу выйти отсюда?! — Вот и я не знаю, но желание дамы — закон. Я со злостью сняла с себя кроссовок и швырнула его в глубину коридора. Хотелось бы в Егора — но в том, что после этого он не забьет меня до смерти, я не была сильно уверенна. Но у него явно было сегодня настроение вывести меня. — Не в яблочко, — засмеялся он над моим поступком. — Целься лучше, можешь в зеркало, или в лампу, например. Давай, у тебя есть еще одна попытка. Тут у меня от злости сорвало крышу. — Что, чувствуешь себя довольным, моральное ничтожество? — закричала я, чувствуя, что слезный ком вряд ли удастся сдержать на этот раз. Так плохо мне давно уже не было: — Поставил галочку, что за сегодня смог причинить боль человеку? Поздравь себя, поаплодируй себе! Ты безупречно справился со своим заданием! Я ведь не сомневаюсь даже, тебе в жизни больше счастья нету, кроме как делать другим больно. Ты же как наркоман кайфуешь с этого. Гребаный извращенец! Вышвырнул человека, который не сделал тебе ничего плохого. Ударил девушку. Что еще ты придумаешь? Есть та граница, которая тебя остановит? Или ты способен на все, лишь бы только другие страдали, и ты мог получить максимум счастья от этого? Это самый настоящий садизм. Что в тебе не так, Егор? Может, поделишься рецептом своего счастья? Сколько надо людям испытывать боль, чтоб тебе было максимально круто? Бедняга, целые два дня держался, ничего не делал плохого, а сегодня решил получить очередную дозу? Так ты счастлив? Я знаю, что да. Такой, как ты, всегда будет счастлив, пока есть рядом кто — то, кто слабее тебя и не может дать ответку. Наверное, ты самый счастливый человек из всех, кого я знаю. Разве что, моих слез не дождался, когда ударил меня. Какое бы это тебе было удовольствие, представляю. Очередная жертва захлебывается рыданиями. Вместо этого ты решил по-другому добить меня? Устроил этот спектакль с ключами. Стоишь, счастливый, видя, как я бешусь. Может, уже просто выйдешь на площадь и всех перестреляешь или устроишь массовый теракт в метро? Столько бы людей страдало. Скажи, ты ведь этого хочешь? Я почувствовала, как дыхание сбилось от крика, и смахнула с глаз слезы, которые копились, но я не дала им выплеснуться. Егор молча слушал все это, и по его лицу было совершенно непонятно, о чем он думает в этот момент. Стыд? Согласие? Насмешку? Пока еще с таким его взглядом я не встречалась, потому не могла определить точно, о чем он думает сейчас. И не могла больше молчать. Я и так молчала слишком долго. Ни разу не позволила себе высказаться насчет всего, что он сделал. Хотя стоило бы. И сейчас уже не сдерживала себя. Хватит! — Хотя ошиблась. Незнакомые люди тебя вряд ли волнуют. Куда приятнее издеваться над теми, кого знаешь. Ведь в таком случае, тебе известны болевые точки, по которым можно бить. А потом следить за реакцией человека и ощущать себя счастливым, видя, что попал в цель. А каково было насиловать девочку, зная, что разрушишь ей этим жизнь? Более того, зная, что она влюблена в тебя и от этого ей будет еще больнее? Поговорим об этом? Ты был счастлив тогда, втаптывая меня в грязь? Счастлив был, когда вместо того, чтоб задыхаться от любви к тебе мне пришлось задыхаться слезами? Ведь мало было тебе на моих глазах менять всяких девушек, ты играешь по-крупному. Легко манипулировать человеком, который тебя любит. Только что — то потом пошло не так. Ты допустил ошибку в своем супер — плане и пришел ко мне с предложением встречаться. Я понимаю, что это было не всерьез, но тем не менее, слова были произнесены. И ты получил отказ. Бедный мальчик, представляю, как тебя это задело. Ты же такой крутой, тебя все обожают, что бы ты ни вытворял. А тут отказ, от какой — то соплячки. Наверное, самолюбие дало трещину? Ведь по сценарию твоей жизни тебе, в принципе, никто не может сказать «нет». Права не имеет. Ты же идеал, центр вселенной, а все вокруг — просто иллюстрации, чтобы ты мог делать с ними все, что хочешь. Что, Егор, до сих пор это покоя не дает? Я же не имею права посылать такое совершенство, как ты? Это можешь сделать только ты. Но чтоб послать меня и выкинуть из жизни, нужно вначале заполучить человека. Типа, прежде чем оторвать игрушке голову и выбросить на помойку, надо, чтоб эта самая игрушка попала в твои грязные руки. Что будет чувствовать, эта игрушка — это уже не твои проблемы. Ведь ты понятия не имеешь, что такое чувства. Во всем этом гребаном мире ты можешь любить только самого себя. И чтоб самому себе было хорошо, ты готов пойти на все. Чего стоит только, как ты отдал меня своему другу, чтоб тот смог трахать меня, пока я ничего не соображаю? Представляю, как ты смеялся тогда над этим. Ведь я получила по заслугам, такая стерва, что сказала тебе нет. Я ведь заслужила это, по-твоему, да? Ты был счастлив тогда? Максимально? Или более наслаждался, когда шантажировал меня видео, чтоб я рассталась со своим парнем? И знал, что не оставляешь мне выбора. Я же помню даже, что ты улыбался тогда. У меня рушилась жизнь в тот момент, а ты стоял и улыбался. Одного твоего слова хватило бы, чтоб прекратить это, но тогда бы ты не смог чувствовать себя таким счастливым. Ведь глупо скрывать, что именно мне делать больно — для тебя всегда было особенным удовольствием, возможно, самым сильным. Меня нужно было наказать за отказ, и ты наказывал. А хочешь, сделаю тебе приятное? Расскажу, насколько мне было больно, когда я пришла к мосту и сделала последний шаг? Ты представляешь, насколько должно было быть мне хреново, чтоб я дошла до грани? Да, Егор, благодаря тебе я дошла до этой крайней точки. Можешь поставить себе пятерку за отлично выполненное задание до доведения человека до полного дна. Надеюсь, моя боль доставила тебе максимальное удовольствие. Ты ведь ею живешь. Чем мне хуже, тем лучше тебе. Я смогла доставить тебе огромное счастье в тот момент. Наверное, было б лучше, если б меня не спасли. Ведь надо же постараться сделать так, чтоб не трогать человека пальцем, а он сам при этом покончил с собой. Если б в тот день ты передал мне бельевую веревку и сказал: «Вешайся», я бы взяла и всунула голову в петлю. Сама бы всунула, без твоей помощи. Тогда б ты смог успокоиться, наконец, и жить дальше счастливо. Человек, который сказал тебе «нет» — умер, нет человека — и отказ автоматом аннулируется. Все довольны. Вернее, ты доволен. Такие, как ты, всегда получают свое и всегда довольны. Так ведь? — Я на несколько секунд замолчала, давая себе перевести дыхание. И неожиданно поняла, что с каждым словом меня попускает. Словно мешок с грузом недосказанности получил брешь, и с каждым словом, становился все легче и легче. Даже злость прошла. Осталось лишь легкое отвращение к Егору, потому что я знала, что каждое мое слово — правда. Поэтому он еще молчит, вместо того, чтоб сделать из меня грушу для битья за то, что слишком много говорю. Я взглянула на него, и заметила, что в глазах его снова появилась злость. Неприятно слышать правду о себе так напрямую? Да плевать. Возможно, сегодня он мне отобьет почки или сам всунет мою голову в петлю, списав на то, что это сделала я сама. От безответной любви. Плевать, правда. Мне при любом раскладе счастья не видать. — Ты ничтожество, Егор. Ты само воплощение всего плохого, что есть в этом мире. Бесчеловечное существо. Я бы хотела тебе пожелать всего самого худшего, чтоб ты хоть на одни сутки почувствовал, что такое боль, обида, отчаяние, но не стану. Потому, что таких, как ты, все проблемы обходят всегда стороной. И у тебя все будет хорошо, всегда. Каждый твой день будет счастливым, потому что всегда были и есть люди, которым ты можешь сделать хреново. И, к сожалению, не родился на свет тот герой, который бы поставил тебя на место. Поэтому живи спокойно дальше и отравляй людям жизнь. Ведь другие не имеют значения. А такой самовлюбленный эгоист, как ты, никогда не узнает, как этим другим бывает больно, потому что ты понятия не имеешь, что такое боль. — Заткнись, — вдруг перебил меня Егор. Голос был таким, что я действительно предпочла замолчать. В коридоре образовалось дикое напряжение. Оно и так всегда было, когда мы были вдвоем, но сейчас стало максимальным. Видимо, моя речь накалила страсти до предела. По крайней мере, назвать сейчас Егора отстраненным или непроницаемым — мне бы и в голову не пришло. Что с ним? Злость? Затронутое самолюбие? Возможно и то, и другое. Но есть еще что — то, чего я не могла разглядеть и понять. Неужели он сбросил свою маску равнодушия? — Это ты мне сейчас говоришь о боли и эгоизме? Ты мне? — повысил он голос. — Да. Могу повторить… Кажется, хочет ударить, поэтому замолкаю, не закончив мысль. — Ты дура, настоящая идиотка. — Спасибо. — Заткнись со своими спасибами. Ты сама не понимаешь, о чем говоришь, дура. Неужели ты и вправду настолько глупа? Я молча проглотила оскорбление. Но я действительно не понимала, в чем конкретно я ошиблась. — Про боль она мне тут рассказывает. Страдалица. ДА ЕСЛИ БЫ ТЫ ХОТЬ СУТКИ ПРОВЕЛА В МОЕЙ ШКУРЕ, У ТЕБЯ БЫ ЯЗЫК, ДУРА, НЕ ПОВЕРНУЛСЯ БЫ СКАЗАТЬ, ЧТО Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ БОЛЬ! Боль — это и есть я, Серебрякова! Я просыпаюсь с ней, провожу весь день, и засыпаю. Каждый гребаный свой день. Какое счастье ты увидела во мне? Где оно? Я уже какой год улыбнуться искренне не могу, а ты говоришь, что я счастлив? Счастлив, делая вид, что мне все безразлично, когда внутри орать хочется? Ты была рядом все это время, чтоб делать такие выводы? Ты, сука, была рядом, чтоб вообще что — то судить обо мне? Счастье… Он вдруг стащил с себя куртку, отбросив ее на пол, и закатал рукава свитера. Я похолодела, все руки исполосованы шрамами. Старыми и еще незажившими. Неожиданно мне поплохело. Это та правда, которую он хотел мне сказать, а я боялась? Если да, то я ни черта не догадывалась, насколько еще глубже эта правда. К такому Егору я вообще не была готова. Более того, такого Егора я не знала. Он счастливый самовлюбленный садист — мерзавец. Но почему он режет себе руки? — Чего отворачиваешься? Не вписываюсь в рамки счастливого человека, которым ты меня так красочно описала? — Он усмехнулся, и закатал рукава обратно. — А как ярко ты выразилась про бельевую веревку, меня даже проняло. Скажи, а тебе ведь никогда в голову не приходило, что, если б это ты ее дала мне — я бы сам всунул туда шею? Я опустилась на стул и закрыла лицо руками. Мир снова переворачивался, и показывал свою настоящую изнанку. А я не такая адаптированная, чтоб так быстро принять новое. Оказалось, было легко и безопасно считать Егора эгоистичным ублюдком, списывая на него все негативные качества. Лучше б он и дальше оставался для меня таким. Но его руки я уже не могу развидеть. И слова про веревку — не похоже, что он шутит. — Нечего сказать? — продолжал он меня добивать. Боже, дай передышку, ты не можешь испытывать боль, нет повода, не рушь мою картину мира. — ЗАТО МНЕ ТЕПЕРЬ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ. Ты так рьяно выставляла меня сейчас таким чудовищем, и я даже не стану опровергать этого. Даже соглашусь. Некоторые мои поступки по отношению к тебе были просто подлыми и мерзкими. Прямо эталонный «плохой парень» из какого — нибудь фильма. Но, Серебрякова, ты хоть раз, хоть один единственный раз в своей жизни, подумала о том, почему я стал таким? Поверь, лет десять назад я бы сам ужаснулся, глядя на себя со стороны. Потому что не был таким изначально. Так ты думала, скажи, почему я стал таким мудаком? От счастливой жизни, что ли? Если да, то ты действительно дурнее некуда. Но я тебе расскажу, как оно все было. Тридцать два раза. Ровно столько ты трахалась с этим ублюдочным Эценом. Могу даже детально описать, в каких позициях, ибо не раз просматривал фото. Хотелось глаза себе проткнуть, чтобы их не видеть, но я все равно смотрел. Хочешь, знать, что я тогда испытывал? Поверь на слово, от такой боли тебе бы и веревка не понадобилась, ты б умерла на месте. Дальше — в школе, со своим смазливым одноклассником. Даже думала, что залетела от него. Я когда узнал об этом… Клянусь, если б это повторилось еще раз, живым он бы не закончил школу никогда. Дальше твой Берестов. Тут я даже конкретную цифру не назову. Но достаточно знать, что она превышает все прошлые разы раза в два. А еще это «Люблю его, замуж пойду» … Сука, я каждый гребаный твой раз испытывал то же самое, как если б в спину втыкали нож, и поворачивали его со всей силы. Не успевал я передохнуть от одной боли, как ты торопилась мне принести следующую, с этим же или уже с другим. А по сути, бесконечная череда боли. Не знаю, как я с ума не сошел от этого еще, хотя может уже и сошел. И что, ты до сих пор назовешь меня счастливым? Ты бы мне это сказала еще, выползая из — под очередного мужика, в то время как я уже четвертый год ни к одной девушке пальцем не прикоснулся. А про случай с другом… Ты всерьез считаешь, что я наслаждался жизнью, осуществляя свой план? Я умирал от боли каждый раз, когда ты раздвигала ноги перед кем — то другим, а тут мне пришлось самому создавать эту ситуацию. Ты бы видела, сколько я дозы героина себе вкатил, чтоб хоть немного отстраниться от того, что происходило. Чтобы попросту не задушить голыми руками этого самого друга, то есть теперь в кавычках друга. Возможно, тогда я уже потерял контроль над собой. Потому что ежедневная боль сводит с ума. Что я еще мог сделать, чтоб ты не стала женой этого сутенера? Подойти и попросить тебя просто об этом? Ты же послала бы меня просто, даже слушать бы не стала. Скажи, да? Я автоматически кивнула, даже не поняв суть вопроса. Потому что все, что он сказал до этого, меня убило и размазало по стене, на которую я опиралась спиной. Я даже смотреть в его сторону боялась. Потому что это был другой человек. Егор Зарецкий — самоуверенный, наглый, избалованный жизнью парень куда — то пропал. Вместо него остался дико уставший человек, с больными глазами, со шрамами на руках, весь вид которого выражал сразу и какое — то отчаянье и в то же время смирение и покорность судьбе. Назвать его счастливым сейчас мог бы просто слепой человек либо безумец. Представить себя в «его шкуре» я не могла. Потому что не была никогда на его месте. Не могу знать, чтобы я чувствовала и как бы себя вела. Но, если верить его словам, а сейчас он точно не врет, то, возможно, он являлся самым несчастным человеком, которого я только знала. Теперь все поступки, что он совершил, виделись мне в другом свете. Они больше казались какими — то отчаянными, и вместе с тем безумными, попытками, что — то изменить. И уж точно не холодными, расчетливыми ходами с целью «забава ради забавы». И даже сегодняшнее его поведение не казалось настолько диким. Если его так задевало, что я строю отношения с другими парнями, до маньячества даже, что он подсчитывал каждый раз, то увидеть меня в своей квартире опять же с посторонним мужиком в довольно пикантном виде… что ж, теперь он во всем будет видеть двойные смыслы. А с учетом того, что Егор и так уже на грани, можно сказать, мы еще отделались малой кровью. И хотя я головой понимала, что в принципе, ничего предосудительного не было, и даже мои попытки наладить личную жизнь имели право на законное существование, но сейчас, представляя все со стороны Егора, я чувствовала неловко за это. Словно монашка, давшая обет безбрачия, которая флиртует с каждым встречным — поперечным. Хотя это, конечно, преувеличение. Я не клялась ему в верности, он даже не просил у меня этого, однако, было стыдно, и все. Если б вернуть время назад, я бы выбрала тоже годы одиночества, чтоб не причинять человеку боль, тем более если он так по — особенному это все воспринимает. — А что касаемо того случая в гараже, — продолжил Егор, и я вздрогнула. Эта часть была особенно болезненной. Именно с нее все началось. Или закончилось, смотря с какой стороны на это посмотреть. — Я сам себя простить не мог за это. Я облажался. Сейчас нет адекватных слов, чтоб объяснить, почему я так себя повел. Помню, что злился на тебя из — за всякой ерунды. Постоянно загонялся на тему, что ты будто бы играешь со мной. Что придумала себе какую — то любовь, а на самом деле ничего подобного там и рядом не было. — Его голос до этого более мягкий стал снова злым. — Хотя я до сих пор так считаю. Если человека любишь, то будешь с ним до последнего, что бы ни случилось. И уж точно не станешь трахаться с другими. А ты… Блин, это даже смешно. «Ой, ты такой прикольный, такой красивый, сюси — пуси», — передразнил он меня. — А чуть что, руку убери, подальше отойди. Потом вообще видеть тебя не хочу, гребаный насильник. Но все же пойду трахаться с другими. Че глаза отводишь, Серебрякова? Ты же великая героиня, которая пострадала от своей якобы огромной любви. Ты вообще хоть знаешь, что такое любовь? Или тебя хватает только на то, чтоб болтать о ней по углам? Ты же так громко говорила о ней, великой, всем моим друзьям. О тебе с твоей гребаной любовью чуть ли не легенды слагали. Так, где она была все это время? Брала ее с собой, когда отдавалась другим, клала под подушку? Или оставила в том самом гребаном гараже, потому что секс с якобы любимым человеком ты приняла за изнасилование? Он схватил меня за руку, и притянул к себе, заставив подняться со стула. Головой я ему не достигала даже до плеч, поэтому он задрал мой подбородок вверх, чтоб я не уже не могла отводить взгляд. Хотя так хотелось. — Ты дура, Лялька, — сказал он, глядя мне в глаза. С выражением прямо выделил слово «дура», а я сглотнула слюну. Какой бы ни была ситуация, но, когда он так смотрел, у меня начинали дрожать колени. — Я не насиловал тебя. По крайней мере, для меня это не было насилием. Ведь догадываешься почему? Не отводи глаза! Я любил тебя, Серебрякова. Каждую гребаную минуту любил, с момента, как впервые увидел. Даже когда придушить тебя хотелось за каждую твою выходку. Но я, сука, до последнего держался за эту любовь. Не представляешь, как я ненавидел в себе это чувство и пытался от него избавиться, даже тебя ненавидел за то, что ты вызвала его. Но так или иначе, оно никуда не делось при первом «что — то пошло не так». И не мог я тебя ни с кем делить. И сам с другими не мог. Я не какой — нибудь фанатик или асексуал, но тем не менее у меня после тебя ни разу никогда ни с кем ничего не было. Потому что не существует никого, кроме тебя. И да, возможно, это прозвучит избито, но я действительно убью любого, кто встанет между мной и тобой. И уж поверь, твой отказ, о котором ты говорила, роли вообще не играет, ни тогда, ни после. Я даже всерьез это не воспринял. Потому что мной изначально двигали другие мотивы. Только ты, глупая, ничего не понимала. Зато сейчас никуда от этого не денешься. Я произнес это вслух. Даже если тебе это уже не нужно. На всякий случай, я готов повторить, чтоб ты не додумалась искать какие — то другие потайные смыслы. Их нет. Все просто. Серебрякова, я тебя пиздец как люблю. — Звучит как угроза, — попыталась я перевести это в шутку, хотя смешно не было ни капли. Но его руки на моей шее меня волновали, то ли просто держит, чтоб я не упала в обморок (а я была близка к этому отчасти), то ли хочет задушить за то, что ему пришлось сказать о своих чувствах. — Потому что это так и есть. К сожалению. Слишком запущенный у нас случай. Можешь открыть дверь, вот ключ. Иди, раз так хотела. Только один фиг, все что было — это будет продолжаться. Я не могу это остановить. — Спасибо за честность. Мне обязательно уходить? — Ты меня спрашиваешь? — Тебя. — Я изначально был против твоего ухода. — Тогда я останусь. — Смело. Нет, Егор, это точно смелостью не назовешь. Это моя слабость. Я та еще слабачка. Ты смог сказать то, о чем молчал столько лет. Я нет. Потому что трусиха и дура, правильно, ты меня назвал. Возможно, мне бы удалось тебя избавить от боли. Но я этого не сделала. Максимум, я могла просто остаться.