Эффект незавершённого действия

— Ляля! ЛЯЛЯ! Скажи хоть что — нибудь! Меня трясло. А я тряс ее. Она в ужасе смотрела на меня, болтаясь в моих руках как кукла, и ничего не отвечала. Когда я снял ее с подоконника, я даже еще не осознал, что могло произойти, не зайди я вовремя. Но осознание этого в итоге добралось до моего мозга, и ужас происходящего просто парализовывал меня. Я держал ее, словно она могла упасть теперь уже сквозь пол. Что нужно делать в таких ситуациях? Я в панике. — Ляля! Я притянул ее к себе, потому что не знал, что нужно делать. Но она в ужасе отпрянула от меня, закрывая лицо руками. — Нет! Не трогай меня! Умоляю, не трогай меня! У нее началась истерика. Она смотрела на меня как на монстра, который не спас ее от опасного поступка, а был еще худшим наказанием. Смерть ей казалась менее страшной, чем я сам, даже со своей заботой. Я это заслужил. Лялька отпрянула от меня в угол комнаты, села, закрыв голову руками и сквозь рыдания бормотала несвязное: — Не бей. Не трогай. Отпусти. Больно. Все руки в синяках. Из — за меня. Я чудовище. Это я довел ее до этого. Раньше она презирала меня, потом терпела, теперь — боится. Я — самое худшее в ее жизни. Это я должен был сдохнуть, еще раньше, чтоб перестать мучать ее. О какой ее любви я мечтал? Идиот. Ничтожество. Я ХУЖЕ, ЧЕМ СМЕРТЬ. Я СТРАШНЕЕ, ЧЕМ СМЕРТЬ. Что мне делать сейчас? Я не хочу, не могу без нее. Но со мной она — хочет сдохнуть. Без нее — хочу сдохнуть я. Нужно отдышаться, обдумать все. Я уже сам готов выйти за этот гребанный подоконник. — Ляля. Я сейчас уйду, оставлю тебя успокоиться, а потом мы поговорим. Я больше не сделаю тебе плохо. Обещаю. Просто дождись. Сам не знаю, что даст мне этот перерыв. Но сейчас она в ужасе, я в ужасе — и вряд ли вообще что — то можно и нужно делать при таких раскладах. Я вышел из квартиры и поднялся на этаж выше. Ромка тут же открыл дверь, после первого звонка. Будто ждал. На лице улыбка, мигом погасшая при виде меня. — Егор, что случилось? Я не знал, что ответить, снял обувь и на автомате прошел на его кухню. Закурил. Пальцы до сих пор дрожат. Ромка зашел следом. — Егор? Куда делись все слова? Что я могу сказать? Свалить решение проблемы на него? Он хороший друг, близкий реально, но у меня резко пропали все слова. В мыслях я все еще находился у себя в квартире, и в десятый раз переживал произошедшее. — Могу я позвонить Швее? Мне кажется, он не будет лишним в нашей компании. Ромка реально мне охеренный друг. Я его обожаю. Он веселый, добрый, всегда готов поддержать, помочь, легок на любой кипиш. И он единственный знает, что, когда все действительно плохо — мне может помочь только Вадим. Я их обоих любил, и считал самыми близкими. Но Ромка не мог находить нужные слова в сложные моменты, боялся наговорить что — то не так, и не рискуя — звал спеца в психподдержке Егора Зарецкого. Я кивнул. Почти час мы так и сидели в молчании. Курили. Ромка предложил выпить. Я отказался. Он выпил сам. И дальше молчание. Наконец, пришел Вадим. Запыхавшийся, в глазах волнение. Скорая помощь. Его я тоже не заслужил в своей жизни. И при виде него на меня нахлынуло. Я рассказал всё. И не только недавний инцидент. Я вспоминал какие — то отдельные моменты, которые никому не рассказывал, и хорошие, и плохие. Последних, несомненно, больше. Вадим и Ромка молча слушали. Швея в итоге тоже за компанию с другом выпил рюмку водки. Наверное, на трезвую голову выслушивать мои признания — было выше даже его сил. Но я все сказал. Жду кучу оскорблений. Особенно, от Вадима. Он всегда заступался за Ляльку. В принципе, правильно делает. Но тот молчал. Все молчали. Ромка теребил сигарету и избегал со мной взгляда. — Ты должен закончить всё это, — наконец сказал Швея, спокойным тоном, что еще больше пугало. — Закончить всё это, — бестолково повторил за ним я. Я это и сам понимал. По-другому и быть не могло. Но важно было почему — то это услышать от другого человека. — Да. Мне жаль. Да к чему жалость? Я все заслужил. Я это понимаю. — Скажу банальность. Но сейчас это как никогда к месту в твоем случае. Если любишь — отпусти. Отпусти ее, Егор. Совсем отпусти. Есть в этом паршивом мире ситуации, которые никак не переломить. Ты убиваешь ее своей любовью. Наверное, было бы лучше, если б ты ее любил меньше. Ты бы так не реагировал на такие пустяки, что недавно рассказал. Я понимаю тебя. Я понимаю, что тобой движет в такие моменты. Но потому что я твой друг, и знаю тебя вдоль и поперек. А для всего мира — то, что ты творишь с ней — это кошмар. И она часть этого мира. Она и так настрадалась, хватит уже. Дай ей пожить. Если любишь ее — сделай это. Подари ей эту гребаную жизнь без боли и страха. Прав, прав, прав. Я должен это сделать. Но как я смогу? Второго раза не будет, она больше не переступит порог моей квартиры, как только окажется за ее пределами. — Егор, послушай Вадима. Мы оба желаем тебе добра, — вмешался Синий. — Но вы оба страдаете сейчас. В твоих силах избавить от этого хотя бы ее. А ты… У тебя всегда буду я, будет Вадим. Мы всегда тебя поддержим. Но нет смысла тянуть эту боль на двоих. — Ты все равно не сможешь держать ее на цепи. И не за горами тот случай, когда она снова окажется у окна, но тебя не будет рядом. Ты себе такое простишь? Никогда. Ни за что. И этот самый возможный «повторный случай» действительно теперь будет постоянным моим триггером. Как и мысль, что ей до такой степени невыносима жизнь со мной. Моя невыносимая жизнь без нее на одной чаше весов с ее невыносимой жизнью со мной. Что важнее? Если любишь — отпусти. Если любишь — прими, что больше никогда мы не будем вместе. Никогда не проснемся вместе, никогда и ничего не будет. Оторвать от себя самую главную часть жизни. Полностью лишиться всех надежд. Хотя стоп, их и нет. Есть подобие «мы вместе», но мы не вместе, она не моя, и не со мной. Я не могу силой заставить полюбить себя. Удерживать силой рядом — да. Полюбить — нет. Если любишь — отпусти. Я люблю ее.