Нас догонит любовь

Антон вернулся домой в четвёртом часу дня, сбросил с себя мокрую, едва ли не насквозь, одежду, сходил в душ и, с громким выдохом приземлившись на кровать, поймал на себе пристальный взгляд голубых глаз. Мелкий кот сидел на ковре и, кажется, пытался играть в гляделки с хозяином квартиры, заставляя мужчину вновь и вновь возвращаться к мысли о том, зачем же он всё-таки притащил этого несчастного к себе в дом. Ведь можно было найти для кота более подходящего владельца или вообще оставить в той многоэтажке на попечение местных жителей, так ведь нет, Шастуну непременно захотелось самому побыть в роли благотворителя и своим поступком сгладить острое чувство несправедливости, возникшее внутри. Антон вылил в широкую чашку остатки молока, поставил на пол перед животным и задумался. В голове отчётливо прозвучали слова Арсения, сказанные после их совместных трудов, ведь тот специально выделил, повторил за напарником это повседневное, встречающееся на каждом шагу понятие. Несправедливость. Повторил потому, что это слово и было ответом на проигнорированный вопрос, причиной, по которой Попов выбрал работу вместо откупа и по которой вышел в тот день на протест, оказался в автозаке и попал под статью. Эта цепочка событий была спровоцирована одним жизненным принципом, по которому жил Арсений, он ставил во главу угла справедливость, боролся за неё, как мог, пока Антон делал прямо противоположное. Этот факт ощутимо надавил на совесть, и если бы не острые зубы, впившиеся в большой палец ноги, то Шастун обязательно продолжил бы размышления по поводу того, в какой откровенный отстойник превратил свою жизнь, но вместо этого пришлось вскочить со стула, постараться прекратить поток мата и начать собираться на прогулку до зоомагазина. По крайней мере, изначальную цель своего выхода из дома Антон определил именно так, но по случайному совпадению ближайший приличный склад товаров для животных, работающий в воскресенье по обычному графику, оказался неприлично близко к правоохранительной части, до которой Шастун привык добираться каждое рабочее утро. Наверное, только поэтому он и решился перед тем, как купить наполнитель для кошачьего туалета, зайти в здание и написать заявление об увольнении. Принятое в процессе пути решение явно было не из тех, которые обычно называют хорошо обдуманными, и Антон сомневался, когда выводил буквы на бумаге и когда ставил свою подпись, и, перечитывая написанное, тоже готов был в любой момент порвать заполненный документ на части. Ведь как ни крути, этот лист означал отказ не только от работы, но и от значимой составляющей всего Антоновского бытия, от массивного куска жизни, пусть прогнившего, тянущего на дно, но успевшего стать частью своего обладателя, и эта упрямая частичка активно боролась за своё существование, всеми силами убеждая Шастуна свернуть злосчастный кусок бумаги и выкинуть в ближайшую урну. Честно говоря, Антон и правда косо посматривал на мусорку, располагавшуюся в углу кабинета, и удержаться от порыва исполнить волю той самой части себя, что просто пыталась выжить, удалось только по одной причине. Мужчина чётко понимал, что пустоту, которая естественным образом образуется на месте утраченного, он сумеет заполнить чем-нибудь другим, более ценным, правильным и нужным, тем, что перестанет тяжёлым якорем удерживать его на месте, а позволит жить свободно, полноценно. И всё, что для этого нужно — это отдать уже готовый документ на вахту, откуда уже завтра тот перекочует в руки начальника, то есть Димы Позова. Разумеется, можно было заранее поговорить с ним, рассказать о своих намерениях, вместе обсудить ситуацию, но тогда бы процесс принятия решения затянулся, а сделать всё хотелось непосредственно здесь и сейчас. Из здания Антон вышел с чувством облегчения. Никаких гор с плеч и камней с сердца, но вот дышать стало на порядок свободнее. Думать, кстати, тоже стало как-то проще, будто в голове очистилась приличных размеров территория, куда без промедлений начали заселяться новые мысли, но почему-то ни одна из них не несла информацию о том, что тратить половину зарплаты на товары для кота — это немного не то, что следовало бы делать человеку, который несколько минут назад лишился работы, пусть и по собственному желанию. Правды ради, оставлять деньги в зоомагазине было куда приятней, чем где бы то ни было ещё, хотя, казалось бы, что можно получить в ответ на свою заботу об этом мелком монстре, разве что лапой по лицу или зубом в палец, быть может тоже с заботой или любовью, но со своеобразной. В любом случае, Шастун был рад стать для кого-то значимым и, возможно, даже жизненно важным, по крайней мере, теперь дома его будет ждать не только молчаливая фиалка, но и маленькая серая бестия, для которой Антон уже тащил два увесистых пакета. И всё могло бы пройти гладко, и до метро оставалось совсем немного, и тонкие полиэтиленовые ручки врезались в ладонь не так уж и больно, но в заднем кармане брюк настойчиво завибрировал телефон. Только в этот раз Шастун решил не поддаваться на подобные провокации и упрямо продолжил свой путь, не обращая внимания на противную вибрацию в районе задницы, но звонок повторился снова, а затем ещё раз, и, словив дежавю из ситуации недельной давности с двумя банками огурцов, Антон вновь потерпел поражения и взял наконец трубку. — Шастун, ты дурной? — раздался голос Позова. За привычку он что ли взял звонить, когда у Антона руки заняты разного рода поклажей. — Мне сказали, что ты увольняешься, ты серьёзно? — Да, Дим, я, — Шастун осторожно поставил пакеты на ближайшую лавку, перехватил телефон в другую руку, — я подумал и решил, что так будет правильно. — Ты ведь из-за этого Попова? — прозвучало вместе с тяжёлым вздохом. — И без него было много причин, ты и сам знаешь, — Антон запрокинул голову, делая попытку найти дозу успокоения в безмятежно плывущих облаках. — Но он стал поводом? — Можешь и так считать, — согласился Шастун, понимая, что сказанное другом звучит достаточно правдиво. — Я подпишу твоё заявление. За расчётом зайдёшь завтра, — привычно серьёзным тоном сообщил Позов. — Береги себя, Шастун. Целую. — Понял. Антон мог бы задуматься над этим коротким диалогом, начать искать истинную причину своего увольнения, потому что слова друга имели смысл, мог бы, но не стал, к счастью, голова была занята другими, более светлыми и позитивными вещами. Дома Шастун первым делом организовал своей, как оказалось, сожительнице все условия для комфортного проживания и особенно порадовался тому, что за время его отсутствия в интерьере квартиры ничего не изменилось, на месте были обои, мебель и кровать, даже ковёр был полностью сухим, и все кнопки на ноутбуке в полном порядке, а потому сразу после обеда Антон смог начать искать новую работу. Да, безмятежная жизнь без забот и трудов прельщала гораздо больше, но ему всё ещё необходимо было платить за квартиру, в которую, между прочим, нельзя было заселяться с домашними животными, а теперь к тому же и обеспечивать это самое животное. Вакансий было достаточно, во всяком случае, после четырехчасового разгребания чердака в адском пекле, любые другие условия казались Антону достаточно приемлемыми, поэтому буквально через час ему уже было назначено онлайн собеседование на работу продавца-консультанта в книжном магазине. В литературе Шастун, конечно, разбирался не слишком хорошо, то есть наоборот, слишком нехорошо, но зато знал человека, который мог бы мастерски посвятить его в эту сферу. Как минимум, завтра с утра у них будет целых четыре часа на это дело.

***

Шастун сам удивлялся тому энтузиазму, с которым ехал по уже знакомому маршруту, так уж получилось, что образ напарника, повествующего о чём-то недостижимо прекрасном, но при этом периодически громко ругающегося далеко не культурными выражениями, едва ли не полностью вытеснил из головы воспоминания о нечеловеческих условиях труда на чердаке. А потому из маршрутки Антон вышел неприлично довольный и к многоэтажке пошёл, словно прямо перед ним расстелили красную дорожку, не иначе. Арсений уже ждал внутри, со скучающим видом крутя на указательном пальце колечко с бесполезным ключом. — Доброго дня трудящимся, — он бодро улыбнулся, убрав побрякушку в карман, и сделал пару шагов вперёд. — Доброго, — Шастун поймал чужую ладонь и крепко сжал её в знак приветствия. — Лифт не работает, кстати. — Как? — остановившись на полпути к кабинке, Антон разочарованно нахмурил брови и тут же уловил скользкую мысль о том, что он был бы совсем не против застрять в этом механическом шкафу вместе с Поповым. — Так, — продолжал собеседник, — пешком придётся идти. Девять этажей — не самая долгая и трудная дорога, поэтому уже на втором Шастун решил, что их путь можно сопроводить лёгкой светской беседой, во время которой неплохо было бы мягко намекнуть на то, что ему нужна помощь с собеседованием. — Арс? — М-м? — мужчина оторвался вперёд на пару ступенек, но, судя по тяжёлому дыханию, это восхождение давалось ему чуть сложнее, чем напарнику. — А ты не мог бы помочь мне с собеседованием? — ладно, Антон не умел вести светские беседы. — Что? — Арсений остановился, взглянул на спутника сверху вниз, пытаясь обработать информацию. — Какое собеседование? — В книжный консультантом, — поспешил уточнить Шастун, — ну я уволился сегодня и вот. — Ты что? — Арс, ну заебал, — Антон укоризненно взглянул на Попова. — Уволился я, искал новую работу, послезавтра у меня собеседование онлайн, а я нихуя не знаю, и думал, ты сможешь помочь немного. Пока Шастун разъяснял ситуацию, Арсений медленно опускался на ступеньку, не сводя глаз с говорившего. В его понимании, это увольнение означало то, что последняя, самая крепкая преграда между ними пала, рассыпавшись на мелкие кусочки, что их неуверенные шаги друг другу навстречу наконец привели к тому, что они сумели взяться за руки и теперь могут идти по одной дороге, рядом. — Ну конечно, я помогу, — так и сидя на ступеньке, согласился Попов и не смог сдержать сами собой расползающиеся в стороны уголки губ. — Хочешь сегодня со мной в театр пойти? Там будет поэтический вечер, может, ещё что-нибудь новое для себя откроешь. — Погнали, — Антон пожал плечами и хотел было приземлиться рядом с Арсением, но вместо этого протянул руку и потянул напарника на себя, помогая подняться на ноги. Работать в этот раз было не так невыносимо. Во-первых, солнце скрылось за тучами, из-за чего яркие лучи не проникали через мелкие окна чердака и не превращали его в огромную микроволновку, во-вторых, Попов старательно посвящал своего слушателя в мир литературы, без умолку рассказывая и о классиках, и о малоизвестных провинциальных поэтах-современниках, а Шастун искренне старался вникнуть, потому что хотел получить место на новой работе, потому что информация действительно была интересной, и ещё потому, что синие глаза собеседника блестели с того момента, как тот поднялся с бетонной ступеньки и неловко врезался в чужую широкую грудь, блестели, как морская гладь под мягким лунным светом, и это сверкание легко было разглядеть даже сквозь назойливые облака пыли. Оно-то и не позволяло отвлечься от рассказа, подумать о чём-то стороннем. Наверное, из-за этого спустя четыре часа Антон имел в голове отдельный ящичек со всеми полученными знаниями и всего один, и то наполовину пустой, пакет с мусором. У Арсения было не многим больше, но, кажется, тот не сильно расстроился по этому поводу, его скорее заботило, всё ли он успел донести, не упустил ли чего-то важного, и всё ли понял Антон. — Хочешь, я с тобой рядом посижу во время собеседования? — Хочу, — Антон не спеша спускался вниз, чувствуя, что голова стала заметно тяжелее. — Хорошо, а сегодня в семь в театр, не забудь, — напомнил Попов и толкнул тяжёлую входную дверь, под весёлый звук домофона. Шастун не забыл, даже будильник поставил и рубашку белую погладил, как-никак культурное заведение, надо бы и выглядеть подобающим образом. Хорошо, что Арсений вообще предупредил, куда собирается его отвести, иначе получилось бы, как тогда с музеем. Да, в театрах Антон тоже не был около ста лет, но раз уж начал менять что-то в своей жизни, почему бы не поменять всё, что только можно? — Это тебе не шубу в трусы заправлять, — философски подметил хозяин дома, расстёгивая верхнюю пуговицу парадной рубашки и поправляя лацканы пиджака. Кошка согласно мяукнула, расположившись на кухонном подоконнике и бессовестно покушаясь на беззащитную фиалку. — Извини, меня мама убьёт, если сожрёшь её, — предупредил Шастун, переставляя горшок в спальню и закрывая дверь, ведущую туда. До выхода оставалось по меньшей мере полчаса, и Антон бы с удовольствием поел в этот ничем не занятый промежуток времени, но в холодильнике, как на зло, был только кошачий корм и непочатая банка солёных огурцов. И Шастун действительно долго выбирал, чему из этого можно было бы дать шанс, но в конце концов решил, что раз собрался на культурное мероприятие, будет по-настоящему странно за несколько часов до него питаться мясным желе для домашних питомцев. Не то чтобы огурцы были самым изящным перекусом, но рядом с ранее обозначенным продуктом выглядели вполне неплохо, и, что удивительно, в этот раз и на вкус оказались сносными. Настолько сносными, что за раз Антон на треть опустошил легендарную банку, а после всерьёз забеспокоился о своей потенциальной беременности, хотя беспокоиться скорее стоило о желудке. Подойти к театру получилось за десять минут до назначенного времени, и, даже при таком раскладе, Арсений уже ждал своего знакомого у главного входа. — Держи, — не тратя времени на приветствия, Попов протянул Антону билет. — Спасибо, а ты? — Шастун спрятал бумажку в карман брюк и озадаченно поглядел на Арсения, улыбающегося уж чересчур загадочной улыбкой. — А мне он не нужен, — по-мальчишески задорно подмигнув, мужчина отошёл от собеседника, устремившись к тому входу в здание, что находился на другой его стороне. Шастун проводил ушедшего шокированным взглядом, преодолев желание кинуться вслед и расспросить, что означала сия сцена, вместо этого он внимательнее рассмотрел собственный билет, убедился в его подлинности, и, зайдя внутрь театра, занял соответствующее место. Долгое время в зале ничего не происходило, только зрители тихо перешёптывались и располагались на своих креслах, но потом на сцене появился ведущий — статный мужчина в чёрном старомодном фраке — коротко разъяснив суть происходящего мероприятия, под громкие аплодисменты, к которым Антон невольно присоединился, объявил первого участника поэтического вечера и скрылся за кулисами. Первые минут двадцать Шастун только и делал, что отвлекал себя от стремительно подступающей скуки, потому как ораторы, выходящие на сцену, стихи читали, как инструкцию о варке макарон, то ли дело Арсений. Он зачитывал строки совершенно иначе, так естественно и непринуждённо, словно сам сочинял их между делом. И пока Антон вспоминал Попова в рабочей одежде, уставшего, испачканного, но читающего что-то совершенно прекрасное, тот появился на сцене. Образ его разительно отличался от предыдущих выступающих, в отличие от них на нём не было ни брюк со стрелками, ни строгого костюма прямиком из начала двадцатого века, только футболка и штаны в полосочку. И так как объявление ведущего Антон успешно прозевал, застряв в собственных мыслях, оставалось только догадываться, почему это Арсений так выделился, и слушать, конечно, ведь его слушать действительно хотелось.

Поезд трясет от холода…

Утро зевает в ухо…

Не плачь, моя милая молодость!

Нам ли тонуть в бытовухе?

Попов без труда нашёл в зрительном зале Антона, ведь сам покупал билет на ближайшее к сцене место и, несмотря на сценическое правило обращаться ко всем слушателям, а не к одному конкретному, не смог отвести взгляда от больших, внимающих зелёных глаз.

Мы еще многое можем:

нам только б расправить крылья!

Нам отдрожать бы дрожи,

пока нас ещё не зарыли

в землю, как непригодных,

списанных, лишних, ненужных

неадекватных, не модных,

неизлечимо простуженных…

Голос то ли от напряжения, то ли в тему стихотворения в конце строчки сорвался на хрип.

Пой, моя бедная молодость!

Всё обязательно будет!

Тем, чьи сердца не остыли в холоде

Вселенная дарит чудо.

Арсений поклонился и всё-таки перевёл взгляд на заполненный только наполовину зал. Да, такие вечера никогда не собирали много людей и проводились достаточно редко, но Попов их любил, с сегодняшнего дня особенно. Он зашагал к кулисам, напоследок тепло улыбнувшись своему главному слушателю, совсем не заметив, как тот сорвался со своего места, нарушая все законы приличия, и помчался в выходу из зала. Нет-нет, Шастун вовсе не хотел сбежать, он всего лишь хотел переместиться в другую часть театра, а потому, под осуждающие взгляды других зрителей, толкнул тяжёлую дверь и стремглав бросился к чёрному входу, через который в здание заходил Попов, и который, к великому счастью, оказался не запертым. Внутри помещения находилось всего несколько человек, занятых чем-то, судя по всему, очень важным, так как появление незнакомого человека их ни капли не побеспокоило, благодаря чему Шастун смог найти на множестве деревянных дверей табличку со знакомыми инициалами и без стука ворваться в маленькую гримёрку. — Мать твою! — воскликнул мужчина, резко обернувшись на звук и прижав к оголённой груди только что снятую футболку. — Ой, — Антон растерял весь запал, аккуратно прикрывая за собой дверь и медленно покрываясь румянцем из-за сложившейся ситуации. — А, это ты, — Арсений расслабленно отпустил ткань, вгоняя нежданного гостя в ещё большее смущение и отвернулся к зеркалу, позволяя зашедшему разглядеть усыпанную родинками широкую спину. — Так странно, я в костюме, а ты, — Шастун честно хотел сказать «в футболке», но если сейчас она валялась на спинке стула, а не на Арсении, то какой был смысл говорить о ней? — а ты голый. Попов тихо рассмеялся, накинул светлую майку и чёрную рубашку поверх той, и, присев на столик, за которым обычно наносил грим для спектаклей, посмотрел на Антона, нервно заламывающего пальцы. — Мне кажется, — осторожно начал Шастун, — что ты — мой подарок, от вселенной или от кого-то там ещё, не знаю, — он отвёл взгляд в сторону, жалея, что не смог выразить всё, что, казалось бы, лежало на самой поверхности сознания, это было непривычно и трудно — озвучивать мысль, родившуюся всего пару минут назад. — Антон, — Попов в одно мгновение оказался подле Шастуна, но не успел сказать и слова, как чужое лицо оказалось непозволительно близко к собственному, как мягкие губы будто-то бы случайно черканули по горящей щеке и замерли в нерешительной готовности отстраниться в любой момент, который Арсению неосознанно захотелось отсрочить. Он бережным жестом поймал гладкий подбородок партнёра, словно боялся, что мужчина встанет и убежит куда-то очень далеко, если не убедиться во взаимности, и сам поцеловал своего гостя в уголок рта, едва касаясь губ, быстро, неловко, трепетно, как в первый раз. — Арсений, мы ведь с ума сошли. — Так вместе ведь, какая тогда разница? Антон улыбнулся, счастливо прикрывая глаза. Да, действительно — какая разница?