Яблочные облака

Кроваво-красная заря окрашивала собой небосвод, заставляя звёзды теряться в мутной пелене поднебесья. Солнце ещё не встало. В воздухе таинственным сияжем парило бледно-сребное полотно туманной поволоки, устилая собой сочную траву, и будто одеяло, кутая в себя стройные деревья и колкие кусты тёмно-красных роз. Среди кустов и деревьев, сбивая сапогами холодную росу, задумчиво бродил Селим,сложив руки в замок за спиной. Пытаясь прогнать с длинных ресниц остатки сна, рыжеволосый шехзаде то и дело останавливался, чтобы зевнуть. Трели птиц звонким ручьём разливались по немым просторам султанского сада. Вдруг запел соловей. Сначала тихо, потом совсем затих. Но следом песня зазвучала совсем рядом и Селим забегал глазами по листьям деревьев в поисках источника звука. И он нашёл его. Это оказался не соловей, а молодой кенар. Жёлтая птичка сидела на самом высоком и пышном кусте, собирая росу с нежных лепестков розы. Затаив дыхание, Селим наблюдал за чарующей красоты птицей. Небольшая пичурка, но такая яркая и звонкая. Песня молодого кенара звучала так громко и так сладко, что Селим снова невольно зевнул. — Красиво поёт. Несмотря на неожиданный шёпот, казалось, у самого уха, Селим не вздрогнул. Он не сводил глаз с птицы, и создавалось ощущение, что Селим до безпамятства вовлечён в песню, не обращая внимания на чужой, но и в то де время родной голос. — Да уж, канарейки — мастера пения, не уступающие соловью. — Что ты делаешь в саду в такую рань? — Мне плохо спалось. Решил прогуляться по саду. Селим по-прежнему стоял спиной к собеседнику, невозмутимо устремив взгляд на птицу. — В одиночку? В след очевидно глупому вопросу Селим повернулся. — Как видишь, я не один, Баязед. — Да, действительно... Младший шехзаде неловко выдохнул, как всегда улыбаясь. Какое-то время они стояли друг против друга, разглядывая мокрую траву. Первым неловкое молчание прервал рыжеволосый: — Ты знал, что я здесь, верно? — На самом деле, да,— признался Баязед. — Я видел, как ты вышел в сад. Я стоял на тирассе. — Следил за мной? — Недолго. Позже ты ушёл в глубь сада, и я решил присмотреть за тобой. На удивление Базеду, старший негромко засмеялся. Заражаясь искренним смехом, шатен так же испустил смешок. — Кто из нас старше, Баязед? Это ты-то за мной присматривать будешь? Рука Селима ласково, но по-отцовски грубо опустилась на плечо Баязеда. — Да. Лицо Баязеда стало серьёзным. Селим, опьянённый дремотой, так же посерьёзнел. Рука чуть было не соскальзнула с плеча Баязеда, но тот не дал ей упасть, прижимая своей горячей ладонью, ладонь брата. — Буду присматривать,— повторил Баязед за старшим. Рыжеволосый шехзаде не мог не заметить тоску в глазах Баязеда. Его глаза — безбрежный океан, и Селим знал, что за меланхоличной тоской серого омута скрывается бушующее море, полное страсти и бешеной энергии. — Время намаза. Совершим его вместе? — Прямо здесь? — младший в удивлении вскинул брови. — Да, здесь. Лицо Баязеда засияло улыбкой. На секунду Селиму показалось, что Баязед даже заплакал, опуская голову. После молитвы братья ещё долго сидели под деревом, обсуждая разные темы,но ко вчерашнему разговору никто не осмелился вернуться. Всё до ужаса было подозрительно обыденно. — Я думал о твоих словах вчера. Прости, что позволил лишнего. — Ничего, Баязед. Это не самые ужасные слова, которые я слышал от тебя. — Я не хотел обидеть и Мустафу тоже. Я всё это на эмоцмях выпалил. — Не думаю, что Мустафа бы разозлился или обиделся, услышав это. Он знает тебя не первый день. — Верно. Я волнуюсь за отца... Баязед печально опустил голову. Кажется, он вот-вот заплачет. Любимая, и вместе с тем ненавистная Селимом особенность Баязеда — искренность. Он горяч, роним, весел или грустен — но искреннен. Рыжеволосому приносило огромное удовольствие смотреть, как младший дует губы — алые и пухлые, что не сочетается с образом будущего султана. Усмехнувшись своим мыслям, Селим опустил кудрявую голову брата себе на грудь. Одной рукой он обвил плечи Баязеда, а другой — зарывался в шелковистых волосах. — Я тоже волнуюсь. Но он поправится. Мы будем молиться о его здравии. — Селим. — Что? — Ты просил не вспоминать об этом, но я всю ночь думал о том, что произошло тогда в санджаке... — Ты о...? Шайтан бы тебя побрал, Баязед, я забыть об этом пытаюсь, а ты напомнил. Принимая попытку устроиться поудобнее, Баязед переместился на колени брата, опуская кудрявые локоны на кафтан старшего. А Селим, кажется, и не против. Он нежно запустил руку в густые волны мягких волос, вычёсывая их пальцами. — Прости, что напомнил. Младший сладко зевнул, заражая дремотой брата. — Я просто хотел сказать, что я никогда не забуду ту ночь. — Постарайся забыть. Мы братья. В нас течёт одна кровь. Нам нельзя было это делать тогда. Но знаешь... Я тоде вряд-ли когда-нибудь её забуду. Эй? Баязед? Селим слегка каснулся плеча брата, пытаясь получить ответ, но Баязед уже спал. — Ребёнок, — тяжко выдохнув, тихо произнёс Селим, продолжая бродить пальцами по прядям спящего брата.