palpitations

Джэхён всегда знал, чего хочет. Он никогда не чувствовал себя более живым чем после его первой клинической ротации в университете, все будто бы встало на свои места, будто его врожденное чувство сострадания наконец нашло место, где сможет проявиться и расцвести. Эта работа была жесткой, соревновательной — но полной сострадания по своей сути. Джэхён знал, что он был создан для того, чтобы стать хирургом. Это приятно: когда тебе не нужно искать того, что ты хочешь, не нужно волноваться о том, чтобы выбрать специальность, которая тебе подходит, когда все для тебя уже спланировано. Он закончит медицинский университет в Сеульском Национальном, а потом сделает все, чтобы попасть в программу педиатрической хирургии в больнице Джона Хопкинса и разберется с остальным. У Джэхёна есть план и все, чтобы достичь цели — все продумано до мельчайших деталей. Он знает, как хочет этого достичь, мечтает о том, как все однажды получится. Джэхён знает, чего хочет — а потом он встречает Доёна, и перестает быть так уверен.

<>

В планах Джэхёна он должен кого-то встретить, может, на последнем году интернатуры, когда работа перестанет быть такой суматошной и все придет в норму, когда больше не будет никаких дежурств на кладбище по ночам, когда в его жизни появится место для кого-то особенного. Он романтик и представляет, что где-то есть кто-то идеальный для него, чья улыбка заставит его сердце таять — и в его жизни все сложится в правильное время. В постели Джэхёна лежит Ким Доён, и он без раздумий рушит все его планы. Он лежит, растянувшись на его простынях, и Джэхён не знает, настоящий ли он. Смотреть на него — словно смотреть сон перед пробуждением — тот, который не выходит из головы весь день. Что-то в том, как он не двигается, укутанный в простыни, укравший у Джэхёна половину одеяла и полностью довольный собой, не дает ему отвести глаз и выглядит почти сюрреалистично. Только вот Доён не полностью доволен, Джэхён замечает, как он едва хмурится во сне, слегка выгибая губы, словно дуя их. Он выглядит так, когда Джэхён говорит что-то, с чем он не согласен, когда Джэхёну приходится сжать руку в кулак в кармане, чтобы подавить желание склониться вперед и поцеловать его губы. Когда Доён не спит, это соблазнительно, но во сне он выглядит слишком умиротворенно, чтобы его беспокоить. Глядя на такого Доёна, Джэхёну хочется посвящать ему стихи, осыпать его любовью, достать скетчбук и нарисовать каждую тонкую деталь его фигуры — а он даже не умеет рисовать. И все равно, он не думает, что фотография может это передать: его точеные черты лица и идеальные пухлые губы были созданы для холста, не для плохого качества камеры джэхёнова телефона. И он знает, что скоро Доён проснется, недоумевающий и расстроенный собой из-за того, что уснул. Джэхён уже видел это, он всегда видит, как Доён выдыхает и зарывается глубже в матрас — все признаки того, что он сейчас заснет — и он мог бы сказать что-то об этом. Но Джэхёну это слишком нравится. Смотреть на такого Доёна — такое эгоистичное удовольствие, такое, которого Джэхён обычно не позволил бы себе — но Доён нарушил уже множество правил, которые Джэхён составил для себя. Доён, лежащий на его кровати, — доказательство тому, и едва ощутимый запах его средства после бритья на его простынях — это доказательство тому, что, может быть, это что-то большее, чем кажется. (Для Джэхёна это было чем-то большим все это время, с того самого первого раза, когда Доён заговорил с ним на вечеринке у него дома, смотрел на него такими сияющими глазами и улыбался так мило, что у Джэхёна немного закружилась голова, но он никогда не признает это вслух.) Джэхён не может даже смотреть Доёну в глаза, когда он просыпается — вместо этого он притворяется, что спал все это время, а не наблюдал за тем, как Доён спит, будто какой-то сумасшедший. Он думает, что если он притворится спящим, то Доён почувствует, что может сделать то же самое и просто останется на ночь. Уже поздно и идет дождь, и Джэхён может придумать еще где-то пятнадцать оправданий, почему Доёну стоит остаться у него на ночь. Доён не остается. Он садится на кровати и оглядывается, и ругает себя, когда замечает время. — Ты уходишь? — спрашивает Джэхён, открывая глаза. Доён выглядит немного напуганным и находится в процессе надевания его рубашки. — Думаю, мне пора, дождь уже почти перестал- — начинает спорить Доён, но Джэхён так эгоистичен, и он не хочет, чтобы Доён уходил. В конце концов, Доён сдается. Джэхёну приходится подкупить его зубной щеткой и попросить у Марка раствор для контактных линз, чтобы Доён смог вытащить линзы и положить их в импровизированный из двух шотов контейнер, но он остается, и это все, что имеет значение. И потом — Доён на мгновение смотрит на него, и его рука на доёновом плече кажется не просто платоническим касанием — Джэхён думает, что Доён может его поцеловать, потому что на долю секунды его взгляд падает на его губы, и Джэхёну ничего не хочется так сильно, как податься вперед и поцеловать его. Но Доён создан из строгих границ и такого самоконтроля, которого Джэхён еще не видел, так что Доён решает, чего он хочет. Джэхён здесь просто для того, чтобы дать ему то, что ему хочется. (Когда это происходит в следующий раз, у Джэхёна в прикроватном столике есть раствор и контейнер для контактных линз. Доён не спрашивает, почему или зачем они у него есть, но в конце концов пользуется этим, и это все, что имеет значение.)

<>

Границы Доёна крепкие и нерушимые, но в некоторых обстоятельствах они работают на Джэхёна. Джэхёну хватает одной людной вечеринки в его общежитии, чтобы понять, что, может быть у него есть шанс. Доён никогда бы не показался на подобной вечеринке — только если он не ищет Джэхёна. Только если он не пришел сюда, чтобы увидеть его. Как они в конце концов трахаются на крыше под звездами — это просто одна вещь, ведущая к другой, — ничего особенного. Но когда они лежат на одеяле из худи Джэхёна, и голова Доёна лежит на его груди, и единственное, почему Джэхён все еще смотрит на звезды — это потому что если он будет смотреть на то, как они отражаются в глазах Доёна, это стало бы для него смертельным. Концом. Вот так Джэхён бы и умер. И все равно, потому что Джэхён мазохист, он бросает взгляд на Доёна, и слова вдруг повисают на кончике языка. Ты мне нравишься, я хочу большего, когда я смотрю на тебя, я чувствую, что не могу дышать. Это все — вариации одного и того же, и Джэхёну так страшно произнести их, что он просто смотрит в небо. То, как Доён льнет к нему в груди, может быть нежностью, или Доёну просто холодно, и он хочет согреться теплом от груди Джэхёна. Джэхён вообще не может думать, рядом с ним вот так, когда он крепко обнимает его, подыгрывая своей фантазии, что только он может держать Доёна в объятиях, что он — только его.

<>

Джэхён знает, что в следующем году он должен будет уехать — по крайней мере, он это планировал. Он не рассказал Доёну об этом, потому что, на самом деле, для этого нет никаких причин. Необязательно рассказывать своему другу с привилегиями о своих планы на будущее, потому что он в них не включен. На самом деле, Джэхёну страшно делиться ими с Доёном, потому что, наверное, за оставшиеся месяцы он и отдалятся, или он просто сожжет все мосты, пока это еще будет можно (по крайней мере, для Доёна), или, может быть, доёнова апатия просто заставит его потерять интерес. Неважно, как старательно Джэхён выбирает слова, он не думает, что обязан объясняться перед Доёном, и все равно, когда Доён узнает, его реакция оказывается совершенно не такой, какую он ожидал. Он злится — это очевидно, но расстроен ли он из-за того, что из всех людей узнал об этом от Марка, или злится из-за того, что Джэхён уезжает? Джэхён не может понять, и точно уж не может спросить, потому что в конце вечера Доён решает уйти домой и оставить Джэхёна одного. Джэхён думает, может быть это все, может быть, здесь он и должен сдаться и начать забывать Доёна. Только вот той же ночью ему приходит сообщение от Доёна, где он просит его прийти — и неважно, как он уверен был в том, что оставит все так, как есть, он приходит в квартиру Доёна за пару минут. То, как Доён льнет к нему, то, как они занимаются сексом той ночью — словно каждый поцелуй ближе к последнему — заставляет его думать, что, может быть, Доён тоже будет по нему скучать.

<>

Проблема в том, что, хоть у Джэхёна нет ничего общего с Доёном, он не чувствует, что его чувства односторонни, словно он тянется к чему-то недостижимому. Доён тоже это чувствует, думается Джэхёну, только вот проявляется это совершенно иначе. Любовь Доёна проявляется в кофе перед парами, в коротких сообщениях с напоминаниями о дедлайнах по эссе, милыми сообщениях посреди ночи, небольших беспокойствах вроде: “выглядишь уставшим”, “ты уже поел?”, в домашней еде, в любимых блюдах Джэхёна, в каждом разе, когда Доён вспоминает подробности, которые Джэхён не помнит, как рассказывал ему. В поздних ночах, когда Джэхён думает, что он вот-вот уйдет, но не уходит. Утра, когда он просыпается от блуждающих по его телу рук Доёна и его мягких губ, — и каждый дюйм джехёнова существа молит о большем, думает, что он не хочет, чтобы это, что бы между ними ни было, когда-нибудь заканчивалось. Джэхён готов поклясться, что есть что-то более, чем платоническое в доёновых поцелуях, когда он кажется таким открытым, таким уязвимым перед ним. Он чувствует это так сильно, и не может быть, чтобы и Доён не чувствовал этого, или, по крайней мере, не замечал того, как предательски быстро колотится сердце Джэхёна. Он будущий врач, он должен заметить, должен понять хотя бы частичку того, что чувствует Джэхён. Иронично — одной ночью Доён говорит ему, что надеется пойти в кардиохирургию, и Джэхён прикусывает язык, не говорит Доёну как больно, что он так близко к нему и одновременно — так далеко.

<>

И именно тогда, когда Джэхён думает, что они делают какой-то прогресс, когда все постепенно начинает складываться, когда однажды он наконец наденет свои взрослые штаны и признается, что хочет большего, чем у них есть, он ничего этого не делает. На каждый шаг вперед, который они совершают, Доён заставляет его сделать два шага назад. Это обыкновенная вечеринка в университете, и пара — это даже не пара, а способ не попасть за дальний стол с людьми, с которыми никто не встречается, как какой-то лузер — Джэхён говорит себе все это, чтобы справиться с тем неизбежным фактом, что Доён приглашает кого-то другого, не его. Это всего лишь платоническое. Он знает, что за шагом вперед последует шаг назад, но когда Доён приглашает на вечеринку кого-то другого, Джэхён чувствует себя полностью прижатым к стенке. Видеть Доёна, естественно очаровательного, с кем-то другим, смотреть, как он хлопает ресницами перед кем-то, кто не Джэхён, заставляет его испытывать чистую ярость, такую, которую Джэхён не может сдержать, как бы сильно не пытался. Только вот в один момент он чувствует себя так, будто вышел из фильма про историю взросления, полного клише, и ему кажется, что несмотря на все, надежда еще есть. Доён пьян, и, кажется, вечеринка внутри его вовсе не веселит. Джэхён следует за ним на балкон из чистого любопытства. Он не думает, что они поговорят — только не тогда, когда он все еще пытается переварить гнев и разочарование от того, что увидел его с другим. Только вот это происходит. — Мы бы были хороши вместе, — говорит Доён. И Джэхён знает, и он ничего не хочет сильнее, чем это — и почти что думает, что это приглашение, словно ступенька к тому, чтобы быть вместе, но это не так. Доён говорит это удрученно, словно это горькая пилюля, и Джэхён, кажется, никогда не восстановится от этой печали на его лице. Он знает, что никогда не забудет эти пять слов, какими бы простыми они ни были. Они были бы хороши вместе, но они не вместе — и все это в руках Доёна. Джэхён здесь лишь чтобы смотреть и думать: как же это больно — держаться за это, и насколько больнее будет, когда Доёна не будет рядом.

<>

И Джэхён продолжает стремиться к нему — но он не может ждать Доёна. За потенциально романтическими жестами: он дарит Доёну букет тюльпанов, чтобы утешить его за проваленный экзамен, провожает его на занятия каждый день, приносит ему кофе в библиотеку, то свидание в день рождения Доёна, когда Джэхён собирался сказать ему, и которое оказалось прервано, за всем тем, что оказывается по ошибке принято за платоническое — Джэхён понимает, что у них кончается время. И всякий раз, когда Доён говорит ему, что ему нужно идти, что он не может остаться на ночь, как бы уютно им ни было в объятиях друг друга в постели Доёна, что они могут пропустить планы Джэхёна на ужин и отправиться сразу в спальню, все это чувствуется как еще одна попытка Доёна сказать ему двигаться дальше. И пока у них кончается время, у Джэхёна кончается надежда.

<>

Джэхёну никогда не разбивали сердце. Он полагает, только так и может быть: они никому его не отдавал. Вместо этого оно случайно выскользнуло из его рук в неприветливые объятия Доёна. Ему кажется, что это несправедливо, что впервые это произошло с ним руками Ким Доёна, потому что от этого так больно, как только может быть — он не может показать этого, потому что тогда станет только больнее. Он полагает, что должен винить только себя за то, что говорит ему Доён и за то, как они все заканчивают. Может быть, стоит быть благодарным за то, что Доён так резко все обрывает — превращая это в нежное расставание, как и все, что было между ними: выверенно, спланированно. Только вот ничего в этой боли не кажется удержимым. Джэхён в секундах от того, чтобы заплакать, и единственное, что сдерживает его — это выражение лица Доёна, страх, что он тоже заплачет, если это сделает Джэхён. Каждое слово, которое он выдавливает из себя в этом разговоре — это уступка, попытка сдержать ущерб от чего-то, о приближении чего он знал, но никогда не думал, что все произойдет вот так. Доён прощается так же, как делает и все остальное: полностью все контролируя, без всяких эмоций — и Джэхён позволяет ему разбить себе сердце так, как делает это всегда: осторожно, чтобы не раниться об острые углы.

<>

В конце концов, Джэхён оказывается тем, кто уходит. Он едва пережил первое прощание, он не будет сидеть и ждать еще одного на собственной прощальной вечеринке. Он не хочет еще одного финала, где оба из них будут потенциально пьяны, и ничто не остановит его от того, чтобы признаться в том, что он чувствовал все это время. Вместо этого он уезжает еще до того, как приходит Доён — едва ли ждет, чтобы попрощаться с другими гостями. Он полагает, что это грубо, но если бы они знали, через что он проходит, если бы им Доён должен был еще раз разбить сердце, они бы его поняли. — Уверен, что уже хочешь уехать? — спрашивает его Марк, помогая ему спустить чемодан по лестнице. — То есть- — Просто не хочу опоздать на самолет, — лжет Джэхён, и Марк хороший друг — достаточно хороший, чтобы в это поверить. — Но ты даже не попрощался, — говорит Марк передавая ему его ручную кладь. — То есть, тебе стоит остаться хотя бы на шампанское. — Просто не хочу, — говорит Джэхён. — Не хочу лететь с похмельем, и у меня много дел после прилета, не хочу начинать все с головной боли. — В холодильнике есть Пепси, чувак, — говорит Марк, пихая руки в карманы куртки и глядя на кучу чемоданов Джэхёна. — Я уже вызвал такси, — отмахивается Джэхён, и это конец. Марк кивает самому себе, качаясь на пятках вперед-назад. — Ну, — неловко начинает он, — я буду скучать по тебе, чувак, — тянет Марк, и Джэхён не может не думать, что тоже будет скучать по Марку: не только как по хорошему соседу, но и как по другу. — Я напишу тебе, — обещает Джэхён, но сомневается, что сможет. Он не думает, что у него получится разделить жизнь, которая была у него тут и друзей, которых он завел благодаря Доёну. — И я всегда буду рад тебе, если решишь приехать. Джэхён закрепляет обещание объятием, и от Марка пахнет пивом — и он немного слишком липнет к нему, немного слишком много болтает. — Что мне сказать Доёну? — спрашивает он, отстраняясь. — Он не придет, — решает Джэхён: говорит это и себе, и Марку. Если Доён просто не придет, то нет и нужды представлять себе драматическое прощание. — Он сказал, что придет, — отмечает Марк, и Джэхён это знает — но он нарушил множество обещаний, связанных с Доёном, например то, что не влюбится в него, так что это мало что значит. — Он не- — Чувак, ты знаешь, что он придет — и ты знаешь, что уезжаешь раньше, чтобы избежать его, — говорит Марк. Это самое прямое, что Марк когда-либо говорил ему, и Джэхён почти сомневается, что слышал это. — Ладно, — вздыхает он, качая головой. — Прости притворись, что- — Ты не можешь ожидать, что я- — Пожалуйста? Не хочу сделать все еще хуже. Просто скажи ему, что я уехал пораньше, чтобы успеть на самолет, не делай из этого ничего серьезного. Марк выглядит так, будто совершенно не впечатлен, но в конце концов сдается под умоляющим взглядом Джэхёна. — Ладно тогда, — он откашливается, и Джэхён слышит, как к ним подъезжает машина. — Безопасно долететь. Так будет лучше, думает Джэхён, сидя на заднем сиденье такси и наблюдая за проносящимися мимо огнями города. Если они расстанутся вот так, без большого драматического прощания, тогда, может быть, будет не так больно. (Честно говоря, Джэхён безумно боится, что он бы не смог сесть на самолет, если бы сказал Доёну, что любит его, и Доён сказал бы ему это в ответ.)

<>

— Не думаю, что смогу прилететь, — говорит Джэхён. Он смотрит на табло информации и на красную надпись “отложен” рядом со своим рейсом. — Погода тут очень плохая, мой рейс отложили. — О, — говорит Чону, и где-то в его голосе ясно слышится разочарование. Джэхён не может сказать, что чувствует то же самое. — О, Джэхён. Мне так жаль. Тебя еще нужно будет забрать из аэропорта? — Нет, — говорит Джэхён, — нет, правда, не нужно. Иди на свадьбу. — Там недалеко до аэропорта, они не заметят, если я незаметно уеду- — Все хорошо, — отказывается Джэхён. — Я сказал Тэёну, что скорее всего не могу, так что он не будет по мне скучать. Я просто возьму такси, чтобы доехать до отеля. — Ты уверен? — спрашивает Чону. — Я правда не против- — Уверен, — настаивает Джэхён, смеясь в трубку. — Я хотел бы надеяться, что ты уже не будешь трезвым, когда придет время встречать меня из аэропорта. Чону хихикает на другом конце. — Ладно, но нам все равно нужно встретиться и пообедать вместе на этой неделе. — Я напишу, когда приземлюсь, хорошо? — Хорошо, безопасно тебе долететь.

<>

Джэхён почти что думает, что это судьба — только он врач и не верит в такие вещи, но всего через час после его разговора с Чону, шторм успокаивается достаточно, чтобы самолет смог взлететь, и он прибывает в Сеул всего за час до начала церемонии. Он знает, что никак не сможет успеть на саму церемонию, но успеть на вечеринку у него есть шанс. Хотя это и должно выглядеть странным — приехать только на вечеринку, но не на церемонию, Джэхён решает, что ему стоит хотя бы заехать и отдать подарок. Вечеринку устроили в том же зале, где и регистрацию, и к тому времени, как он приезжает, все уже пьяны. На танцполе играет громкая музыка, и он видит, как Чону танцует с кем-то, видит другие знакомые лица — но знает, что если подойдет поздороваться, то останется здесь до конца вечера, а это не входит в его план. Вместо этого он оставляет конверт рядом с остальными подарками, а потом решает, что, пожалуй, здесь ему не место. Он не хочет прерывать веселье, неожиданно показываясь спустя несколько лет за границей. Все-таки, это свадьба, и Джэхён тут — не главный герой, и он не хочет ее рушить. Он прилетел в Сеул даже не ради свадьбы — она просто оказалась на той же неделе, что и годовщина его родителей, и раз уж он все равно летел сюда ради нее, посетить свадьбу вдруг перестало быть невозможным Он не сказал Тэёну, на случай, если ему не удастся взять выходные и он все пропустит, и, оглядываясь назад, это оказалось верным решением. (Настоящая причина, по которой он не сказал Тэёну, что сможет попасть на его свадьбу — это потому что тогда узнал бы Доён — и он уверен, что в таком случае он бы не пришел.) Перед тем, как уйти, он не мгновение задерживается в дверях, оглядывая зал и танцующих гостей, видя, каким счастливым выглядит Тэён со своим мужем, когда происходит это. Его сердце подскакивает в самое горло, когда он среди людей видит Доёна, улыбающегося, глядя в глаза кому-то другому. Он не ожидал этого увидеть — Доёна, танцующего с другим — и это служит ему твердым напоминанием, почему он не хотел приходить на эту свадьбу. У них с Чону есть негласное правило — не упоминать Доёна в разговорах, так что он не знает, стал ли Доён двигаться дальше, нашел ли кого-то другого как у него вообще дела. Видеть его вот так — пожалуй, худший сценарий. Не то чтобы Доён выглядит особенно счастливым и сияющим, стоя там с кем-то другим, но он, по крайней мере, не выглядит взволнованным — как будто бы вовсе больше не думает о Джэхёне. Он выглядит именно так, как Джэхён и ожидал. И его вид все равно разбивает последнюю надежду внутри Джэхёна. Сердце разбивается постепенно. Все проходят это по-разному, но спустя годы Джэхён все еще не готов к последнему этапу. Видеть Доёна с другим больнее, чем ему когда-либо было раньше. И Джэхён думал, надеялся, что уже прошел через худшую часть, когда твой мир просто раскалывается пополам, когда ты сталкиваешься с отсутствием того, кого когда-то любил. Но осознание, что твой любимый (в прошлом) человек движется дальше — вот, что хуже всего.

<>

Джэхён не хочет видеть остальную свадьбу — он не хочет даже оставаться здесь. Принимая поражение, он возвращается в холл, берет шампанское, которое предлагают у входа, падает в кресло и опустошает бокал одним глотком. Сидя здесь и переживая свою тоску — как это все еще больно, видеть Доёна с другим, даже спустя годы в разлуке, — он слышит шаги, раздающиеся из зала, и видит, как они быстро скрываются на балконе. Когда Доён и его загадочный партнер появляются на вершине лестницы на краю балкона, наслаждаясь видом, Джэхён застывает на кресле, не в силах пошевелиться. Отсюда ему видно Доёна и его партнера, но они не видят его — и не то чтобы ищут. Их разговор расслышать не удается, Джэхён слишком далеко от них, но выглядит он напряженным, будто бы они ругаются. В какой-то момент Доён повышает голос, и Джэхён задерживает дыхание в ожидании, пока это пройдет, пока не повиснет тишина и не раздадутся шаги. Он двигается на край своего кресла, чтобы посмотреть наверх. Доён стоит у ограды балкона один, глядя вперед. И ровно перед тем, как он бросает взгляд вниз, чтобы заметить Джэхёна, он поднимается и уходит.

<>

Из всех стадий расставания, стадий переживания горя — самая тяжелая наступает тогда, когда ты оказываешься посреди ночи, спустя несколько лет, что ты, как ты думаешь, был в порядке, и все уже оказалось в прошлом. Сейчас поздняя ночь, или, может быть, раннее утро. В последний раз, когда Джэхён проверял время, идя за еще одним стаканом воды, было 3:30 утра. Он не сомкнул глаз. Когда он вернулся домой после отличного ужина со своим наставником, он весь вибрировал от возбуждения, от адреналина после своей первой операции. Даже после разговора с мамой — несмотря на раннее утро на ее конце света — он все еще не может сдержать восхищения. И оно остается при нем, даже когда он пытается закрыть глаза и уснуть. А когда ему не удается, он начинает думать об этом — и причина, какой бы горькой она не была, приходит на ум легко. Единственный человек, с которым он хочет это разделить — это чувство, это возбуждение, единственный человек, от которого он хочет услышать похвалу — не здесь. Джэхён всегда будет по этому скучать — неважно, что он делает, и это — самое сложное: осознавать, что кто-то оставил за собой пустоту, которую ты никогда не сможешь заполнить, осознавать, что ты потерял что-то, что никогда не вернешь назад — ощущение, что ты отдал этому человеку что-то, что он никогда не вернет. Это приносит боль сильнее, чем может заглушить сон. Джэхён может проанализировать боль в сердце по всем теориям, которые знает, может разбить все на химические элементы — но не может объяснить этого чувства, найти причину тому, почему он задается вопросом, думает ли Доён о нем на другом конце света. Это не первый раз. Он думает о Доёне чаще, чем может признаться кому угодно, даже себе, но это первый раз, когда он осознает, что это не закончится. Отсутствие Доёна в его жизни навсегда. Только если он это не изменит.

<>

И Джэхён это меняет. Возвращаться оказывается просто, будто он всегда это планировал. Неосознанно, но где-то в нем должна быть причина, по которой он хранил коробки несложенными в кладовой, почему так и не убрал чемоданы из спальни и не повесил фотографии, которые стояли на полу у стены. Может быть, все это время так и должно было быть — но это не значит, что Джэхён не нервничает. Когда наступает день собеседования, он на грани того, чтобы его отменить, волнуется, что не сможет сказать правильных слов, если будет думать о том, что собирается работать в той же больнице, что и Доён: одна только эта мысль делает ему нехорошо. Но интервью проходит гладко. Они хотят, чтобы Джэхён вернулся точно так же, как сам Джэхён хочет вернуться, и когда он подписывает контракт и собирает последние коробки, все складывается в что-то вроде плана. Он больше не волнуется — потому что впервые в жизни чувствует, что принял решение для себя, для своих интересов, а не ради карьеры. Когда самолет отрывается от земли, и город, который он называл домом последние несколько лет, исчезает позади, ему хорошо. Он больше не волнуется. Вместо этого появляется надежда. Надежда, что, может быть, в затишьи после шторма, Джэхён сможет найти Доёна снова.