palpitations

Доён делает единственное, что умеет: бежит. Только вот у него есть обязанности и причины остаться, и он не может просто уйти, когда все станет слишком, так что он выбирает другой лучший вариант — берет неиспользованные выходные по болезни и зарывается в своей квартире. Он не чувствовал себя так ужасно уже давно. Так плохо, что Тэён показывается у него на пороге, чтобы увидеть, насколько. — Ты простудился? — спрашивает Тэён через закрытую входную дверь после того, как Доён настаивает, что не может ее открыть. Он солгал и сказал, что не может прийти на работу из-за болезни, хотя чувствует себя совершенно нормально. Тэён увидит его насквозь сразу же. Физически с Доёном все в порядке — но он не уверен насчет всего остального. Хотя стоит поспорить, мысль о том, что Джэхён оставляет его, иногда вызывает у него настоящую тошноту. Осознание того, что к этому всегда все и сводится: кто-то оставляет его, Доён остается позади — ощущается так, будто у него вырвали сердце, и такую боль Доён не может перенести, только не снова. Может, физически с ним все-таки не совсем все в порядке. — Да, — еще раз подтверждает Доён. — Но не волнуйся, это просто простуда, все будет нормально. — Тогда почему просто не открыть дверь? — снова спрашивает Тэён, явно волнуясь, и Доён вздыхает, прижимаясь лбом к двери. — Потому что, — потому что если ты увидеть меня в таком состоянии, то скажешь исправить все, а я не могу этого сделать, — потому что я не хочу, чтобы ты заразился. Что если Ара тоже заболеет? — У меня хроническая простуда с того самого дня, как она стала посещать ясли, не говори глупостей, — говорит Тэён, снова стуча в дверь. — Это на тебя не похоже — брать выходные из-за болезни. — Ну, — Доён притворно кашляет в кулак. Выходит так же плохо, как он и ожидал. — Мне просто нужно время. — Это не настоящий кашель! — спорит Тэён. — Просто открой дверь- — Нет! — кричит в ответ Доён, — просто- — он жалко откашливается, — я плохо себя чувствую, ладно? Уверен, ничего серьезного. Вернусь на следующей неделе, — или никогда, думает Доён, спрашивая себя, как долго он сможет это продолжать, и достаточно ли этого времени для того, чтобы Джэхён уехал. — На следующей неделе? — неверяще повторяет Тэён. — Доён, если ты заболел, тебе нужно- — Все нормально! — в сотый раз спорит Доён, — Я просто простудился. — Доён- — снова пытается Тэён. — Пожалуйста, — продолжает Доён, и теперь он умоляет, и, кажется, это срабатывает. За дверью раздаются шаги Тэёна, по одному отдаляющиеся от двери. — Ладно, — со вздохом сдается Тэён, хотя и не звучит убежденным. — Позвони, если что-то будет нужно, ладно? — Ладно, — через дверь отзывается Доён. Он на все сто процентов уверен, что не позвонит.

>>>

Но ему оказывается кое-что нужно. Доён осознает это через три дня после начала его собственно организованного карантина от Джэхёна, и ему нужно отвлечься. Развлекаться тем, что тонуть в мыслях о том, что Джэхён скоро его покинет, он может недолго, неважно, как это затягивает, мысли в конце концов сводятся к одному: он ничего не знает. Ему нужно с ним поговорить, и он не знает, как сделать и это тоже. Доён просто не может победить. Но он может работать. Так что на третий день он зовет Ренджуна к себе и умоляет принести ему карты пациентов, просто чтобы он мог сконцентрироваться на чем-то другом. По телефону Ренджун звучит скептично, но Доёну в конце концов удается его уговорить, и после обеда того же дня в его дверь раздается звонок. Он не снимает цепочку и приоткрывает дверь всего на дюйм, вставая за ней, чтобы Ренджун его не увидел. — Привет, — начинает Доён, — спасибо, что принес, можешь просто оставить у двери. — Очень смешно, — фыркает Ренджун. Дверь остается приоткрытой на цепочке, комически не двигается. — Доён, ты серьезно не- — Мне нехорошо, — врет Доён. Эту ложь он повторил уже трижды за последние дни, потому что физически с ним все в порядке. Он уже трижды вымыл каждую поверхность своей квартиры, и прошлым вечером приготовил себе ужин из трех блюд. Физически Доён во всех отношениях в порядке. Ментально, он боится, что если откроет дверь, то встретится лицом к лицу с реальностью, где Джэхён снова собирается покинуть его, и это заставляет его так тревожиться, что он чувствует, как его тошнит — так что он не лжет. Доёну правда нехорошо. — Ты заболел? — спрашивает Ренджун. Доён склоняется к двери немного ближе, выглядывая, чтобы посмотреть на Ренджуна. На нем халат под больничной толстовкой, на груди которой вышито имя доктора На. Доён не может судить Ренджуна за его внешний вид. Он сам не мылся три дня и лишь надеется на то, что Ренджун не почувствует запаха. — Что-то вроде того, — говорят Доён, снова возвращаясь за дверь. — Нужна консультация? — спрашивает Ренджун. Доён фыркает. — Я сам врач. — Тогда откроешь дверь и пустишь меня? — спрашивает Ренджун. — Я хочу обсудить несколько из случаев. Доктор Мун занят, раз уж тебя нет, и- — Мы можем обсудить их у двери. — Нет, не можем? — отзывается Ренджун. — Я не могу обсуждать пациентов в подъезде. Просто открой дверь, Доён, я- Ренджун толкает дверь, и Доён захлопывает ее в ответ. Теперь, когда она закрыта, Доёну не так хорошо слышно Ренджуна, но он чувствует, как тот сползает вниз по ней на пол. — Ладно, — слышится его бормотание, и Доён едва приоткрывает дверь, чтобы они могли говорить. — Я не мылся три дня, — признается Доён, — поэтому не могу открыть дверь. Ренджун хихикает. — Ну, спасибо, что поделился. — Дай мне карту, — просит Доён. Ренджун просовывает ее под дверь, и Доён раскрывает ее на своих коленях. — О, я раньше консультировал эту пациентку. У тебя есть ее снимки? Говорить о работе легко. За тот час, что Доён проводит у двери с Ренджуном, он говорит больше, чем за последние дни. Он почти забывает, что зарылся здесь и избегал больницы, пока не открывает еще одну карту и не видит на ней надпись “Доктор Чон”. Из-за этого по его спине пробегают мурашки, а дыхание немного ускоряется — и он решает, что прятаться от Джэхёна и больницы — это верное решение. — Так, как ты думаешь, нужна ли ей операция? — спрашивает Ренджун. — Это рискованно, но- — Но она молода, она может жить нормальной жизнью после операции. Джэхён это все знает, почему ты вообще у меня это спрашиваешь? — Я стараюсь избегать больницы, — со вздохом признается Ренджун. — Почему? — спрашивает Доён. Не то чтобы у Ренджуна был свой Джэхён, с которым он может столкнуться на работе. — Джемин подался на работу педиатрическим хирургом в больнице Джона Хопкинса, — говорит Ренджун. Доён его не видит, но голос его такой крошечный, и Доён чувствует этот страх, будто бы он заразителен. — Как? — спрашивает он, пытаясь мыслить рационально. — Джемин слишком молод для такого. — Контракт на пять лет. Он закончит интернатуру здесь, а потом поедет туда. Джэхён сам порекомендовал его на эту программу. — Что? — повторяет Доён, потому что он слышит все слова — но не может понять их смысла. Если Джэхён рекомендует Джемина на программу педиатрической хирургии, если он переводится к ним, то рекомендательное письмо в папке документов Джэхёна не для него самого. Оно для Джемина. Ну конечно. — Я сказал, что Джэхён лично порекомендовал его на эту программу, — повторяет Ренджун, — так что он, наверное, пройдет, и- И все распадается на части. И собирается воедино. Доён поверить не может, что не понял этого раньше, — только вот он может, и это то, что разбивает его сердце сильнее всего. Доён так привык к тому, что его оставляют позади, что он сам оставляет кого-то позади — что только почувствовав проблемы он делает именно это. Вот поэтому он и прятался все эти три дня. Он бежит от первой же проблемы в их отношениях, потому что только это и умеет делать. Так проще, чем смотреть этому в лицо, проще, чем быть уязвимым перед кем-то, признать, что ты хочешь большего, сказать, что ты не хочешь, чтобы от тебя уходили. Запереться в своей квартире. Прикусить себе язык на полгода, чтобы не позволить упасть. Это только добавляет ко всей этой ситуации. Доён хочет Джэхёна контролируемыми, спланированными и точно вымеренными порциями, а когда он не может этого получить, когда все меняется — тогда ему кажется, будто он вообще не может ничего получить. Когда Доёну нужно попросить его остаться — его пугает даже мысль об этом, он приходит в ужас от того, насколько неконтролируемо это ощущается,от того, что в конце концов он снова останется с разбитым сердцем. — Что ты будешь делать? — спрашивает Доён, но голос его дрожит, а ком в горле приводит на грань слез. — Я не знаю, — всхлипывает Ренджун. И для Доёна этого достаточно. Он подается назад и встает на ноги. — Я открою дверь, — объявляет он, и слышит, как Ренджун на другой стороне тоже отползает. Дверь открывается, и Ренджун выглядит именно таким разбитым, каким Доён его и представлял, только это оказывается еще хуже, потому что это Ренджун. — Привет, — слегка неловко произносит Ренджун. Рядом с ним лежит стопка карт, которая должна помочь ему выглядеть профессиональнее, но даже в больничной одежде он выглядит крошечным, безутешным. Доён никогда не мог бы позволить, никогда бы и не позволил кому-то увидеть себя таким. Видеть таким Ренджуна ему точно так же тяжело. — Мне жаль, — говорит Доён. — Не стоит, это отличная возможность, — отмахивается Ренджун. — Но для тебя, — указывает Доён. Ренджун опускает взгляд на свои руки. — Хочешь… — Что? Доён не может сказать этого, не может даже придумать, как выразить это словами, потому что тот факт, что они могут это решить, заставляет его чувствовать себя трусом. Потому что он не решил этого с Джэхёном. Он никогда не пытался все исправить. Что, если бы они с Джэхёном это решили, что, если бы- — Я могу написать тебе рекомендательное письмо, у них хорошая программа кардиохирургии- — начинает бормотать Доён, напоминая себе, что здесь важен Ренджун. Не он. Себе он тогда помочь не смог, но, может быть, для всех остальных все не должно быть так. — Нет, — Ренджун качает головой. — Я никуда не уеду, мне здесь нравится. Ты мой любимый учитель, я не хочу это бросать. — О, — Доён не знает, засмущаться ему или сказать Ренджуну, что он идиот. Если у тебя есть с кем-то что-то хорошее, если есть что-то, за что стоит бороться, тогда нельзя просто бросить все и позволить этому человеку уехать от тебя на другой конец света. И скажи Доён это, он был бы лицемером. Вместо этого, он ничего не говорит. Это все, что он умеет. — Ладно, без обид, но- — Ренджун делает шаг от него, внутрь гостиной, — ты воняешь. — Да, э-эм, я не- — Доён проглатывает слова и неловко опускает взгляд. — Не выходил из дома несколько дней. — Как насчет: я сделаю чай, а ты примешь душ, — предлагает Ренджун. Теперь у Доёна нет никаких оправданий не принимать душ, и один только взгляд на Ренджуна говорит ему, что теперь от этого не отвертеться. — Ладно, — тянет Доён. — Но из дома я сегодня не выйду.

>>>

Доён все-таки выходит из дома тем вечером. После того, как Ренджун уходит, он проводит какое-то время справляясь с ущербом, нанесенным им самим его квартире: гладит белье, которое не дошли руки свернуть, меняет постельное, открывает шторы — все те крошечные шаги, которые дают ему почувствовать, что он возвращается в жизнь. Когда он выходит из дома, накинув на плечи теплую куртку, становится уже темно. На улице холодно, но Доён зарылся в безопасности и тепле своей квартиры на последние три дня, так что свежий воздух ему не помешает. Река тиха и спокойна, ветер едва шелестит листьями, когда Доён садится на скамейку, куда приходил уже множество раз. Глядя на реку, он думает, что она почти не изменилась. Все те разы, когда он приходил сюда, вид оставался одним и тем же — такая же вода, и звук того, как она тихо плещется о берега, не изменился. И он приходил сюда, полный надежды, сидел здесь, когда его сердце было разбито, и во всех чувствах между, но и сам он почти не изменился. Он точно в том же положении, в каком был, когда Джэхён впервые оставил его. Потерянный, полный недоумения, напуганный — полный страха открыться. Это выходит само по себе, когда он утешает Ренджуна, когда он желает Ренджуну всего того, чего в прошлом у него не было — но, когда дело доходит до него самого, Доёну все еще страшно. Если бы он не боялся, его бы не было здесь, он не прятался бы от факта, что снова влюбился в Джэхёна, что его уход снова разорвет его на части. Если бы он не боялся, он спросил бы Джэхёна о письме, сказал бы ему правду, когда Джэхён оставил его в прошлый раз. Может быть, тогда все было бы по-другому, может быть, у них бы получилось что-то на расстоянии. Может быть, Джэхён остался бы ради него. Но по крайней мере, Доён бы знал, каково это — открываться людям, показывать себя и посметь быть любимым. Может быть, он не убежал бы. — Привет. Доёну не нужно даже поднимать глаз, чтобы узнать, кому принадлежит голос. От этого у него пробегают мурашки по спине: то, как неожиданно Джэхён оказался рядом с ним, не выдав своего присутствия, но в тайне Доён все это время надеялся на то, что он придет. — Как ты нашел меня? — все равно спрашивает он, даже если сам пошел в то единственное место, где Джэхён смог бы его найти. — Ты ведь сюда приходишь справляться с потерей, да? — говорит Джэхён. Он садится на скамейку рядом с Доёном. — Да, — соглашается Доён, потому что именно так и чувствовал себя последние три дня: лишившимся чего-то, пораженным. Полный мыслей, что они снова сделали все неправильно. Что Джэхён снова его оставит. Или что Доён ушел. В этом больше нет никакого смысла, только не тогда, когда они снова вместе. — Сюда ты пошел когда- — Когда ты в первый раз меня оставил? — В первый раз? — спрашивает Джэхён; в голосе его ясно слышно удивление, — ты говоришь так, будто я собираюсь уехать снова. Не будет второго раза. Я больше не уеду. Головой Доён это понимает, но смотрит на Джэхёна совершенно неубежденно. Джэхён тянется в карман куртки и достает свернутый лист бумаги. — Уважаемый комитет отбора, — начинает он, разглаживая уголки листа, — после тщательных раздумий я хотел бы порекомендовать на вашу программу одного из моих лучших студентов, доктора На Джемина. Все распадается на части (и собирается воедино). Снова. Доён не думает, что это когда-нибудь прекратится: вот, каково это — любить кого-то. Это часть риска, который приходится принять. — Мне нужно продолжать? — спрашивает Джэхён, но Доён качает головой. — Ренджун мне рассказал, — объясняет он. Джэхён бросает на него взгляд, и в выражении его лица есть что-то грустное, разочарованное. Может быть, он хотел, чтобы Доён показался на его пороге, как только узнал, может быть, он хотел большего — именно в этом всегда проблема. Доён не может дать ему всего. Он думает, что если бы Джэхён собирался уехать, было бы проще. Тогда он отнес бы свое печальное, горестное сердце домой и укрыл бы его от всего мира на следующие годы. Жить так проще, лучше всегда быть начеку, не позволять никому себя ранить — жить одиноко и не встречаться с болью. Но Джэхён не оставляет его. Он все еще здесь. И он носит свое сердце в рукаве, и он — слишком для Доёна, он никогда не бывает чем-то одним — с Джэхёном всегда все и сразу. И в этом красота. Поэтому Доён любит его. — Меня просили вернуться, — признается Джэхён. Доён поворачивается к нему так резко, что его шея щелкает. — Они хотели, чтобы ты вернулся? — повторяет Доён. — Да, но я не мог этого сделать, так что порекомендовал кого-то, кому доверяю, на их ординатуру. — Почему ты отказался? — Ты знаешь, почему я отказался, Доён, — говорит Джэхён, и Доён не может объяснить, почему так больно слышать подтверждение этому, знать, что Джэхён остался ради него. Его сердце колотится, ладони потеют, и он нервно тянет за ткань своих джинс. Рука Джэхёна находит его руки, обхватывает их, не давая двигаться, и Доён чувствует себя обязанным посмотреть ему в глаза. — Я не оставлю тебя, — снова начинает Джэхён. — Я влюблен в тебя, Доён, я не могу уйти от тебя… но тебе нужно прекратить уходить от меня. Ты снова сбегаешь, когда я подхожу слишком близко. Когда ты увидел письмо, нужно было спросить меня, позволить мне объяснить. Я знаю, ты не обязан мне ничем, особенно после… после всего, но если ты хочешь, чтобы это работало, тебе нужно дать мне шанс. Джэхён влюблен в него. Что-то ломается. В голосе Джэхёна, в груди Доёна, вся его выдержка сыпется на пол. Слезы брызжут из его глаз, горячие и тяжелые на ресницах, и бесполезно зажмуривать глаза, чтобы остановить их, и они бегут по его щекам. Доён не может влюбиться в Джэхёна постепенно — этого никогда не было. Он всегда падал с головой, тонул в этом чувстве, сходил с ума, и это никогда не изменится, потому что вот так работает его сердце, вот, что он чувствует к Джэхёну. Никому не удавалось превзойти это, этот порог высотой в милю, который Доён поставил себе, чтобы не дать чему-то подобному случиться снова. А теперь он стоит перед ним, ходит по самому краю, готовясь к прыжку веры. И так и должно быть, потому что тогда ему есть, что терять. — Доён- — начинает Джэхён, но Доён перебивает его, подается вперед и обвивает его шею руками. Он плачет в плечо Джэхёна, пока Джэхён успокаивающе поглаживает его по спине, шепчет слова утешения — Доён не слышит их сквозь собственные рыдания. Всхлипы проходят сквозь все его тело, оставляя его слабым и эмоционально истощенным. Несмотря на все, Джэхён все еще держит его в своих руках, не давая распасться на части — Джэхён остается. Он никуда не уходит. Доён осознает, сидя здесь, что в этот раз Джэхён остается с ним, что Джэхён его. В этот раз он остался ради Доёна, он будет здесь и завтра, держа его в своих руках. Доён проведет еще многие, многие утра, просыпаясь рядом с ним, это чувство комфорта будет с ним, несмотря ни на что. Джэхён будет рядом. Нет никакого ясного конца — только начало. Доёну пора прекратить бежать. Немного резко, Доён отстраняется и кладет ладони Джэхёну на плечи. Он смотрит ему в глаза, делает глубокий вдох — ему понадобится каждая капелька кислорода, чтобы его сердце продолжило биться, позволило ему пройти через это. Доён никогда и никому не говорит этих слов, никогда не чувствовал нужды, всегда находил оправдания, чтобы скрыть правду. До этого момента. — Я люблю тебя, — говорит он, и каждый звук выходит с легкостью. Мир не распадается так, как Доён этого боялся, как этого обещала колючая тревога в его груди. Доён влюблен в Джэхёна, и с ним все в порядке. Джэхён улыбается, полной очарования улыбкой с ямочками, и Доён чувствует, как внутри него все взрывается. — Я знаю. — Ты знаешь? — переспрашивает Доён, хмурясь и дуя губы. — Нет, все должно быть не так — ты тоже скажи! — Я уже сказал, — признается Джэхён и тянется, чтобы заправить выбившуюся прядку за ухо Доёна. — Я сказал это так много раз, Доён, столько раз думал об этом, когда мы были вместе, шептал тебе это, пока ты спал — все это время я любил тебя. Ирония оказывается горькой на вкус, и Доён прикусывает губу. — Почему ты ничего не сказал? — Почему ты ничего не сказал? — с легкостью отвечает Джэхён. Потому что мне было страшно. — Я думал, что ты уезжаешь? — И что? У нас были месяцы до того, как это случилось. Я хотел тебя себе с того самого первого раза, как ты пришел ко мне, чтобы вернуть одежду — с той самой ночи, как ты остался у меня, потому что шел дождь. И Доён хотел его все это время, но еще больше — он боялся. — Ты помнишь, — произносит он, полным неверия голосом. Он сам помнит это, потому что помнит каждую крошечную деталь, связанную с Джэхёном — потому что не может забыть чего-то, благодаря чему чувствует себя целым. И Джэхён точно так же все это помнит. — Конечно, я помню, — Джэхён делает глубокий вдох. — Я никогда не смогу забыть, каково это было — влюбиться в тебя. — Джэхён- — начинает Доён, опускаясь руками на его предплечья. — Но ты никогда… — перебивает его Джэхён, — никогда не давал мне понять, что хотел того же. У нас были целые месяцы вместе, и когда ты не пригласил меня быть твоей парой на университетской вечеринке, я просто… — Почему ты меня не пригласил? — Потому что просил всегда ты — я делал лишь то, что ты мне позволял. Потому что Доён всегда уходит. Бежит, когда всего становится слишком много. Доён помнит, как попрощался с Джэхёном в его спальне, самым идиотским и отстраненным из всех возможных способов — закончил все, когда Джэхён зашел слишком далеко. Установил собственные границы и сделал их границами и для Джэхёна. — Ты не хотел меня все те месяцы, что у нас были, с чего бы мне вдруг решить, что ты захочешь меня после этого? — выдавливает Джэхён. — Я думал о том, чтобы остаться ради тебя, ради того, что у нас было или не было — ты знаешь, что я чувствовал, отказываясь от всего, чего я хотел, ради чего-то, что даже не мог получить? — Знаю, — признается Доён. Получается легко, но Джэхён не принимает это так же легко, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Знаю, я сказал Ренджуну сегодня — что он мог бы пойти за Джемином, потому что у них есть хорошая программа кардиологии, и я знаю, потому что- Осознание отражается на лице Джэхёна. — Ты искал. Потому что в порыве пьяной смелости Доён лежал в постели, ища ординатуру за границей и для себя, потому что мысленно играл с идеей присоединиться к Джэхёну, потому что идея того, чтобы скучать по нему, была такой невыносимой, что ему просто нужно было сделать что-то. Конечно, он искал. Как он мог позволить кому-то такому, как Джэхён, так просто ускользнуть из его рук? Конечно, Доён пытался, конечно, он желал большего — конечно, он надеялся на чудо. Он никогда не признался бы в этом себе, потому что тогда он был в ужасе, но теперь он не боится. Думать об этом больше не больно. Он чувствует только сожаление, но трудно позволять этим чувствам существовать, когда Джэхён прямо перед ним. Теперь у них есть все время в мире, потому что на этот раз Джэхён никуда не уйдет, и, самое главное — Доён тоже. — Можешь сказать это сейчас? — спрашивает Доён, не потому что ему нужно услышать это, больше нет — но потому что ему просто нравится, как это звучит. Джэхён улыбается и большим пальцем стирает слезу со скулы Доёна, прежде чем податься вперед, прижавшись своим лбом ко лбу Доёна. — Я тоже люблю тебя, — шепчет он, и эти слова только для ушей Доёна — но он чувствует их везде. Он чувствует так много, когда Джэхён сокращает расстояние между ними и целует его, и продолжает чувствовать, когда они возвращаются домой, держась за руки.

>>>

Идти домой рука об руку ощущается почти так, будто так и должно быть. Рука Джэхёна словно создана, чтобы держать руку Доёна, пока они идут вместе. Все в порядке — только когда они подходят к дому, сердце Доёна снова заходится, а пальцы дрожат от предвкушения, когда он щелкает выключателем света в прихожей. — Хочешь чаю? — начинает спрашивать Доён, как только снимает куртку и ставит обувь на полочку у двери. — Могу сделать горячий шоколад, если хочешь- — Доён, — перебивает его Джэхён. Это не ответ на его вопрос, но Джэхён звучит требовательно, привлекая все внимание Доёна. — Да? — спрашивает Доён, и дыхание его сбивается, когда он смотрит на Джэхёна. — Хватит болтать, — все, что произносит Джэхён, прежде чем ухмыльнуться и податься вперед, прикрывая глаза и целуя Доёна. Резкий выдох вырывается у Доёна, застанного врасплох, когда губы Джэхёна касаются его. Это нежный поцелуй, они словно делятся секретом, который принадлежит лишь им. Губы Джэхёна мягко и осторожно прижимаются к его, а руки нужно находят плечи Доёна, чтобы удержать его не месте. — Ты сегодня не на дежурстве, да? — вдруг хрипло спрашивает он, отстраняясь от него ровно на то время, которого достаточно, чтобы это спросить. Доён смеется. — Нет, честно. — Потому что если нас снова прервут, я- — Джэхён, — зовет его Доён, — хватит болтать, — передразнивает он, и последнее, что он видит, прежде чем закрыть глаза, — это джэхёнова торжествующая улыбка. Наконец Джэхён целует его по-настоящему, скользя языком между его губ, обнимая рукой его шею и склоняя его голову в поцелуй. Доён счастливо выдыхает, хватаясь руками за его плечи, чтобы притянуть ближе к себе, и дрожит под ладонями Джэхёна, дразняще гладящими его талию. Доён выгибается навстречу касанию, нежно посасывая его нижнюю губу, сжимая ткань его свитера руками. Целовать Джэхёна все так же привычно, только сейчас это еще и кажется правильным, не так, будто они слишком торопятся, не так, будто Доёну нужно сдерживаться, будто ему нельзя быть уязвимым. Потому что сейчас он открыт. Руки Джэхёна на нем нежны, не торопятся — в нем нет лихорадочной жажды избавить его от одежды, вместо этого он с осторожностью держит его, словно что-то хрупкое, и Доён доверяет ему в том, что он его не разобьет. Они стоят в коридоре и целуются, и это так хорошо, что у Доёна поджимаются пальцы на ногах, а все тело горит от желания — обжигающего и всепоглощающего. Неважно, какую зависимость у Доёна вызывают его поцелуи, Доёну хочется большего, и впервые ему не стыдно этого просить. — Можно… — выдыхает Доён в губы Джэхёна, — в спальню? — Да? — спрашивает Джэхён, точно так же тяжело дыша. Доён едва подталкивает его назад, в сторону спальни и поскольку руки Джэхёна лежат на его талии, то его утягивает вслед за ним, и он неуклюже спотыкается о свои ноги. — Прости, — бормочет он в его губы между еле слышными смешками. — Не волнуйся, — шепчет Джэхён в ответ. — Я держу тебя. И Джэхён сдерживает обещание, кладя руку на затылок Доёна, опуская его на матрас. Доён стонет от самого легкого прикосновения к своему члену, когда Джэхён садится на его бедра, переплетая их ноги в конце кровати. Когда Джэхён целует его снова, Доён тянет за его свитер, сжимая ткань в кулаке и поднимая его вверх по спине. Другая его рука ползет под джэхёнову рубашку, и кончики его пальцев танцуют по его спине, чувствуя каждый позвонок. — Щекотно, — хихикает Джэхён в его губы, и Доён не сдерживает улыбки. — Снимай, — тянет Доён, протестующе дергая за его рубашку. Джэхён отстраняется, чтобы снять рубашку, и его теплая кожа прижимается к коже Доёна сквозь всего один слой одежды, разделяющий их, когда он снова устраивается на нем. Он целует челюсть Доёна, его шею, горячо дышит рядом с его ухом. Его поцелуи легкие, дразнящие, и Доён разрывается между тем, чтобы прижаться ближе и смущенно отстраниться от прикосновения. Когда зубы Джэхёна едва проходятся по его шее, доёново дыхание сбивается от ощущения влажных губ, горячих касаний языка и волны наслаждения, проходящей сквозь его вены, когда Джэхён оставляет засос на его коже. Он расцветет фиолетовым, потом — розовым, и он ровно там, где даже самая высокая водолазка Доёна его не скроет — но технически он на больничном, и, может быть, это будет стоить всех насмешек. Видя довольную улыбку Джэхёна, когда он отстраняется и осматривает свою работу, Доён чувствует, что это и правда стоит того. На мгновение Джэхён отвлекается, глядя на ущерб, нанесенный доёновой шее, и Доён использует эту заминку в свое преимущество, крепче обхватывая талию Джэхёна ногами и толкая его в плечо, чтобы перевернуть их и сесть на его бедра. Удивленный выдох вырывается у Джэхёна, превращаясь в тихий смех, когда Доён устраивается на нем, захватывая его губы своими. Он смотрит, как грудь Джэхёна вздымается и опускается, и Доён любуется, осознавая, насколько это реально. Джэхён такой прекрасный, и он реален. Он здесь, в постели Доёна, и он останется, он его. Доён несколько мгновений осознает это, бездумно гладя руками его плечи, опускаясь на его грудь. — Пялишься, — вдруг обрывает тишину Джэхён, говоря сквозь приглушенное дыхание. — Прости, — бормочет Доён, горя щеками от стыда — но ему жаль лишь за то, что его поймали. Он мог бы смотреть на Джэхёна всю ночь, никогда бы не устал от этого, просто от мыслей, что это его. — Давай, у нас вся ночь впереди, — ухмыляется Джэхён, сжимая доёновы запястья. Доён едва толкает его в грудь. — Заткнись, — говорит он, без всякой злобы в голосе. — Ты стал таким наглым, пока тебя не было. — Тебе нравится, — дразнит Джэхён, и Доён не может бороться с желанием сцеловать эту ухмылку с его губ, так что он не борется. Руки Джэхёна ложатся на его талию, когда Доён склоняется вниз, снова проникая пальцами под его рубашку. Его ногти слегка царапают доёновы бока, маленькими настойчивыми покалываниями. — Щекотно, — бормочет Доён, и Джэхён, кажется, гордится этим, улыбаясь в поцелуй. Доён резко затыкает его толкаясь бедрами вперед, и трение его члена о член Джэхёна заставляет того простонать, двинуть бедрами навстречу движению, пока его рука опускается вниз, чтобы сжать его задницу. Они целуются жарко и грязно, едва потираясь друг о друга, пока Доён не сходит с ума от желания. Это немного стыдно: то, настолько он возбужден от простых поцелуев и трения, как какие-то студенты, которые все не могут насытиться друг другом. Это все еще так и ощущается, только вот сейчас в те мгновения, когда Доён смеет взглянуть Джэхёну в глаза, по-настоящему смотрит на него — в выдохах между поцелуями, они не торопятся и их не накрывает желанием с головой. Доён растягивает это, просто смотрит на Джэхёна, чувствуя, что они наконец-то видят друг друга. — Я так долго этого хотел, — признается Джэхён, переплетая их пальцы и мягко сжимая руку Доёна. — Все это время, пока меня не было — я думал о тебе, когда- — Джэхён- — начинает спорить Доён, потому что это слишком и этого недостаточно для того, чтобы Доён сказал ему, что чувствовал то же самое. — Чш-ш, — успокаивает его Джэхён, оставляя на его губах короткий поцелуй, чтобы заставить его замолчать. — Ты такой… — рука Джэхёна спускается ниже, по плечам Доёна, по его груди, ребрам и изгибу талии большим пальцем поглаживая по линии мышц живота. Каждое прикосновение оказывается идеальным, заставляет Доёна чувствовать себя самой хрупкой вещью, которую Джэхён когда-либо держал в руках — таким любимым, каким никогда себя не чувствовал. — Никто не заставлял меня чувствовать то, что я чувствую из-за тебя. — Джэ- Доён на мгновение прикрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь осознать, что это реальность. Он не может не думать обо всех долгих ночах, которые провел думая об этом, желая, чтобы они оказались в этом моменте, представляя, каково было бы снова быть так близко к Джэхёну, чувствовать эту близость. Слезы выступают на его глазах от этой мысли, о том, как много лет они провели, как нашли друг друга, несмотря ни на что, и как Доён наконец чувствует, что может быть честен с Джэхёном. Теперь они во всем разобрались, и для этого потребовались усилия от каждого из них. — Милый, — начинает Джэхён, нежной рукой обнимая щеку Доёна и большим пальцем стирая слезу, стекающую по его щеке. — Прости, — шепчет Доён, не в силах скрыть всхлипа, — прости, просто это слишком- — Знаю, — утешает его Джэхён, — все хорошо, я- — чувствую то же, остается несказанным, но Доён чувствует это. Джэхён прижимается поцелуем к его груди, прямо туда, где доёново сердце бьется слишком быстро. Это унизительно, и щеки Доёна горят алым. Джэхёну не нужно даже быть врачом, чтобы почувствовать это, узнать, что он делает с Доёном. Доён почти спорит, но тогда Джэхён убирает руку, тянется за рукой Доёна, лежащей на простынях и кладет на собственную грудь. И теперь он тоже это чувствует, что он делает с Джэхёном. Это реально, и Джэхён остается — и доказательство прямо здесь, прямо перед Доёном. Он любим. И он любит его. — Я люблю тебя, — говорит Доён, снова. Может быть, говорить это бессмысленно, потому что Джэхён чувствует это, но им столько нужно наверстать. Все, что они не сказали все те годы назад, все, что уберегло бы их от боли и проблем, — Доёну нужно сказать это сейчас. — Я тоже люблю тебя, — отвечает Джэхён, и Доён сомневается, что слов достаточно, чтобы описать то, что он чувствует. Этого кажется недостаточно, потому что под его кожей постоянно ощущается кипящий жар, и ощущение рук Джехена, нежно поглаживающих его талию, только сдерживает его, не позволяет выплеснуться, делает терпимым. Только теперь ему не нужно этого делать: искать ту грань, где они будут балансировать между “слишком” и “недостаточно”. Доёну больше не нужно сдерживаться, он может обладать каждой частичкой Джэхёна, Он больше не боится. Все получается немного неаккуратно, немного беспорядочно, и они хихикают между сбитыми выдохами и громкими стонами, но это абсолютно идеально. Доён все еще помнит, как касаться Джэхёна, а Джэхён все еще заставляет его чувствовать себя так, как не может и никогда не сможет никто. И впервые Доёна это больше не пугает.

>>>

Различие в том, что после, когда Доён оказывается полностью обессилен, ему не нужно уходить. Он не чувствует, что ему нужно оказаться физически вдали от Джэхёна, чтобы сдержать свои чувства, потому что они больше не прячутся. Вместо этого Доён льнет к Джэхёну, устраивает голову на его груди и чувствует, как нежная рука обхватывает его за талию, чтобы прижать ближе к себе. — Нам нужно в душ, — предлагает Доён, потому что как бы сильно ему ни хотелось остаться здесь, его влажная от пота кожа липнет к коже Джэхёна. — Сходим, — обещает Джэхён, — еще немножко. — Но- — начинает спорить Доён, прежде чем расслабляющее прикосновение пальцев Джэхёна, гладящих его бок, и он сдается и выдыхает. Это опасно — потому что если он закроет глаза, то наверняка уснет, довольный и уставший. — Ладно, еще чуть-чуть. Когда Доён начинает думать об этом, еще чуть-чуть — это недостаточно. Даже если они останутся так на всю ночь, Доён будет скучать по нему утром, когда они уйдут на работу, и будет скучать, если его не будет рядом следующей ночью, так что- — Ты должен остаться, — бормочет Доён. — Я никуда не ухожу, — обещает Джэхён кладя свою ладонь на доёнову, лежащую на его груди. — Нет, то есть, — Доён откашливается, и рука его дрожит на груди Джэхёна, когда он приподнимается, чтобы взглянуть ему в глаза. — То есть, ты можешь остаться здесь. Джэхён не понимает. Или, может быть, боится. Доён его не винит. Он несколько лет этого боялся: посмотреть Джэхёну глаза и сказать ему правду, сказать вслух, что он хочет, открыться, стать уязвимым. И, конечно, это было взаимно. Он не может винить Джэхёна за этот страх. — Переезжай ко мне, — говорит Доён, потому что он больше не боится. — О, — произносит Джэхён, и на мгновение Доён паникует, потому что не этого хочет услышать, но Джэхён напоминает ему, что ему не нужно больше бояться. — Да, то есть, да — конечно, я этого хочу. — Но? — спрашивает Доён, слыша неуверенность в его голосе. — Ты не думаешь, что мы движемся слишком быстро? — спрашивает Джэхён, и Доён именно это чувствовал до сегодняшнего дня, прежде чем они все не решили — прежде чем он не узнал, что именно это правильно. Теперь он уверен. — Тебе кажется, что это слишком быстро? — Нет, — признается Джэхён, — нет, я всегда этого хотел. — Я тоже, — признается Доён, — и я не хочу больше ждать. Я провел без тебя столько времени, делал все неправильно, и я хочу теперь быть честным. Я хочу всего. — Хорошо, — соглашается Джэхён; улыбка оставляет ямочку на его щеке. — Хорошо? — переспрашивает Доён, просто, чтобы быть уверенным. — Я бы очень этого хотел, — говорит Джэхён. — Мой договор аренды заканчивается в следующем месяце, так что… — Мы можем перевезти твои вещи на выходных? — предлагает Доён. — Я освобожу место в шкафу. — Я видел твой шкаф, нам понадобится еще один, — смеется Джэхён, и Доён не может не согласиться. Будет трудновато вместить всю одежду Джэхёна в его шкаф, но, к счастью, Джэхён идеально поместится в его жизнь во всем остальном. Его зубная щетка уже стоит в стаканчике на раковине, его часы лежат на прикроватном столике на его стороне кровати, его ключи — на кухонном столе, обувь — у двери, тапочки — рядом с кроватью: все встает на свои места. Теперь у Доёна есть это, все, чего он боялся попросить раньше, с которой, как он думал, не сможет справиться, теперь это все здесь — и теперь он не хочет это отпускать.

>>>

Доён помогал многим людям в больнице переезжать в новые дома за последние годы, или так ему кажется. Они задолжали ему достаточно услуг, чтобы ему не пришлось делать никакой работы, перевозя вещи Джэхёна в свою квартиру. Их друзья рядом, и это приятно, и он очень благодарен за помощь, когда им приходится затаскивать джэхёнову обширную коллекцию пластинок внутрь, но когда все уходят и Джэхён ставит на кухонную тумбу последнюю коробку, Доён счастлив оказаться рядом с ним. — Хочешь сегодня заказать доставку? — спрашивает Джэхён, оглядывая кухню. Кажется, доставка — это их единственный выход, только если они не проведут следующие несколько часов убирая коробки из кухни. Доён смотрит на одну из них, думая, что она кажется знакомой, — он видел ее в спальне Джэхёна уже давно, и она стояла там неразобранной. Он думает, что, может быть, Джэхён не просто так не разобрал ее, потому что, может быть, он собирал их не для того, чтобы жить здесь одному. Может, он собрал их, чтобы вернуться к Доёну. Потому что он вернулся ради Доёна. И теперь он здесь, в кухне Доёна — теперь он здесь живет, и именно здесь он и должен быть. Именно здесь он должен разбирать свои вещи. — Все в порядке? — спрашивает Джэхён, замечая, что Доён углубился в мысли. — Да, — тянет Доён. — Да, доставка звучит отлично. — Скажи, о чем ты думаешь, — просит Джэхён, подходя к нему. Он кладет руки Доёну на талию, большим пальцем проходя по изгибу. Доён краснеет, и алое тепло окрашивает его щеки, когда он смотрит вниз. — Я просто счастлив, — признается он, и это слащаво, и его сердце делает сальто, но Доён не может ничего поделать. — Думаю, я это позволю, — говорит Джэхён, смеясь и прижимаясь поцелуем ко лбу Доёна. — Как насчет пиццы? — Как насчет того, чтобы ты сначала меня поцеловал? — предлагает Доён, опуская взгляд, и тянется за губами Джэхёна. Тот поворачивает голову и позволяет Доёну поцеловать себя в щеку. — Доён… — начинает он, — ты знаешь, как это бывает: ты меня целуешь, мы оказываемся в постели и трахаемся, пока доставки не перестают работать, и в конце концов едим мороженое на ужин посреди ночи. Доён отлично это помнит, все те ночи во времена университета, когда все его эссе оказывались брошены, ради того, чтобы быть с Джэхёном всю ночь. — Не вижу никакой проблемы, — смеется Доён. — Ты прав, — соглашается Джэхён, и его руки на талии Доёна опускаются на его задницу, поднимая его с пола. Джэхён несет его в спальню, и он думает, что в конце концов они разберут все вещи — всему свое время, и пока они вместе, все может подождать.

>>>

— Как бы я хотел, чтобы ты позволил мне заплатить за твой билет, я бы забронировал тебе нормальный рейс, — отмечает Джэхён, доставая сумку Джемина из машины и захлопывая багажник. — Шесть утра — это нормальный рейс, — отзывается Джемин. — Я приземлюсь вечером, джетлаг будет не такой сильный, — продолжает он. Доён вообще не считает, что шесть утра — это нормальное время. Когда он только согласился отвезти Джемина в аэропорт, он не думал, что его рейс будет так рано, но отказываться было уже слишком поздно, и вот они здесь. Джэхён все еще в пижамных штанах, а его глаза красные после сна. Единственное, что скрывает его взъерошенные волосы — это шапка-бини, и Доён говорил ему, что им стоило принять душ, прежде чем засыпать прошлой ночью, но они этого не сделали, так что Доён чувствует себя точно так же, как Джэхён выглядит — не очень. По крайней мере, Джемин проснулся. Доён не видел его последние несколько дней, что он готовился к своему отъезду, хотя тот и провел два дня, ночуя в их гостевой комнате, потому что конец его аренды неудачно совпал с планами отбытия. — Мы поможем тебе донести это до регистрации, — предлагает Доён, когда Джемин достает второй чемодан с заднего сиденья машины. Сказано — сделано, и они следуют за Джемином внутрь и несут его багаж до самой стойки регистрации. Доён стоит рядом и смотрит, как Джэхён закидывает сумки Джемина на конвейер, отчасти благодарный, что это не Джэхён оставляет его сейчас. Наблюдать за тем, как Джемин улетает, неизбежно заставляет Доёна тревожиться. Смотреть, как это разорвало Ренджуна на части больно — и Доён здесь заботится о нем как о друге, а не о себе. По поводу говоря, у Доёна не было времени подумать об этом — сложно поставить себя на место Ренджуна или Джемина, когда он так счастлив с Джэхёном. Даже делить с ним рутинные дела, например, подвозить друга до аэропорта в ужасно ранний утренний час, стало чем-то, чем Доён наслаждается, просто потому что делает это с Джэхёном. Раньше Доён ненавидел людей, которые просто просыпаются счастливыми. Теперь он один из них. — Ну, думаю, я пойду проходить досмотр, — говорит Джемин. То, как он оглядывает холл, говорит, что он явно не собирается проходить досмотр сейчас — а скорее пытается выиграть себе немного времени. И Доён хотел бы дать ему это время. — Может, лучше выпьем кофе? — спрашивает он. — До посадки еще долго, тебе не помешает чего-нибудь выпить. Джемин кивает, так легко убежденный — но Джэхёна уговорить не так просто. — Дорогой, — стонет он, пока они следуют за Джемином в ближайший Starbucks, единственный открытый в такое время, — кофе в планы не входил. — У меня есть предчувствие, — говорит Доён. — Предчувствие? — спрашивает Джэхён. — Без кофеина и два сахара для Доёна и просто чай для меня, спасибо, — говорит он Джемину, стоящему у прилавка и делающим заказ. — Думаю, Ренджун приедет, — отвечает Доён. — В такое время? Сомневаюсь. — Он спросил меня, во сколько улетает Джемин. Доён в каком-то смысле ожидал этого вопроса — но все еще не был уверен, как вести этот разговор. Он не хочет оказаться посреди прощания Ренджуна и Джемина — или в его отсутствии. — Предчувствие, м? — хихикает Джэхён. — Что на тебя нашло? Ты, хочется сказать Доёну, потому что именно отсюда это взялось. Доён надеется небольшими порциями, он полон возбуждения и верит, что может быть, надежда есть — может, ему не обязательно всегда представлять худшие сценарии, может быть, есть хорошие вещи, и, может быть, некоторые из них принадлежат ему. Он тянется за рукой Джэхёна, мягко сжимает и переплетает их пальцы. Они садятся за столик и ждут, пока Джемин вернется с их заказом. Доён уверен, что Джэхён едва держится, чтобы не уснуть, судя по тому, как он обмякает на стуле, опершись на него. И только Джемин подходит к их столику, пытаясь удержать три напитка в руках, как видит что-то, что полностью выбивает его из колеи. Он чуть не роняет стаканы, бросая их на стол с такой силой, что половина джэхёнова чая разливается. — Ренджун? — спрашивает Джемин. Это правда он, и выглядит он таким же усталым и терпящим поражение, как и Джемин — но он здесь, и для них больше ничего не имеет значения. — Я, э-э- — начинает запинаться Джемин, так непохоже на себя лишившийся слов. — Мне нужно- — Иди, — говорит Доён. — Спасибо, что подвезли, и я позвоню- — начинает Джемин, но он уже идет к Ренджуну. — Просто иди, — заканчивает за него Джэхён, кивая. — Безопасно долететь. Джемин уходит и Доён смотрит на него достаточно долго, чтобы увидеть улыбку, расцветающую на лице Ренджуна. — Заберем с собой, ладно? — предлагает Джэхён, указывая на напитки и поднимаясь на ноги. — У них все будет хорошо, — говорит Джэхён, когда они уходят вместе. Что-то в том, чтобы выйти отсюда вместе с ним, держа за руку человека, которого он любит, отвести его домой в свою квартиру — все это идеально. Иногда это накрывает его с головой, иногда бывают дни, когда Доён не знает, сможет ли с этим справиться, но есть и моменты, когда это кажется абсолютно правильным. — Я знаю, — отзывается Доён. — У нас все будет хорошо, — добавляет Джэхён. Каким-то образом он догадался, что Доёну нужно было услышать именно это — Доён не задает ему вопросов, лишь привыкает к этому. Потому что Доён знает так много о сердцах и умеет лечить серьезные заболевания, собирается стать кардиоторакальным хирургом, и все равно то, что Джэхён делает с ним, не поддается объяснению наукой или химической реакцией. Это нельзя ни измерить, ни предугадать, это просто происходит и Доён это чувствует. Он знает лишь то, что это единственный способ узнать, как работает его сердце. Принять все плохое и хорошее, и, самое главное, довериться, что кто-то сделает то же самое вместе с ним. Неважно, что ему потребовались годы, чтобы это понять. Любовь нельзя вот так предсказать. Теперь Доён это знает. Доёну тридцать, он почти завершил ординатуру, чтобы стать кардиоторакальным хирургом, и, встретив нужного человека, он думает, что наконец начинает понимать, как работает его собственное сердце.