Цветок граната

      То, что её расчёт был верным, Рюва убедилась четыре года спустя — её бабушка совсем сдала на восемьдесят девятом году жизни и умерла, сгорела как свечка. Единственное, что Рюву радовало, так это то, что та хотя бы не мучилась, но остаться без неё было очень грустно. За шесть с половиной лет она привыкла к ней больше, чем ожидала.       Как она и предполагала, некоторые люди, ранее общавшиеся с ней нейтрально-вежливо, начали выказывать пренебрежение из-за возраста и из-за того, что она была до сих пор не замужем и слишком уж самостоятельной по их мнению, но постоянных клиентов всё ещё было предостаточно, благо, деревня была довольно большой, да и путешественников было много.       И она была очень рада, что всё-таки смогла спокойно родить ребёнка, и даже не рассталась со значительной частью своего здоровья, как это частенько бывало. Бабушка, поначалу её всё же осуждавшая, быстро сменила гнев на милость, когда взяла своего правнука на руки — детей она очень любила, и даже назвала его именем, которым дед планировал назвать своего сына, но у них родилась дочь. Рюве было всё равно, как ребёнка будут звать, потому что в здешних именах она не разбиралась, поэтому она легко согласилась на «Кинха», что означало золотой лист. Бабушка была на седьмом небе от счастья, а мальчишка резко сменил в её глазах статус с «не слишком-то желанный правнук» на «ах, если б тебя родила я, золотце». А всего-то стоило согласиться на предложенное имя. Легко отделалась.       Кинха шёл пятый год, и, смотря на него, Рюва видела Кадзуху. Её подруга из прошлого мира точно пошутила бы про копировальную машину или про «принтскрин». Тут шутить об этом было некому, зато все отмечали, что он очень красив, женщины подшучивали, мол, ей только красавчиков подавай. Они полагали, что внешностью мальчик пошёл в отца, и взял от матери лишь цвет волос, а Рюва мысленно смеялась — учитывая, что волосы у них с Кадзухой были почти одного оттенка, было сомнительно, что их цвет достался ему от неё. Но вообще, звучало слегка обидненько — внешность у неё была достаточно приятная.       Бабник Гу Хен перестал досаждать ей, стоило только ребёнку родиться — возиться с чужим сыном ему было не интересно, родись девчонка, он бы, может, еще доставал её попытками «разбавить бабье царство и подставить сильное мужское плечо», но теперь у Рювы на всё был ответ — «сына мне достаточно». Вскоре от него забеременела Ляо Юн, и староста деревни заставил его жениться, но толку от этого было мало — он как гулял по девкам, так и продолжил, и их дочь, по сути, росла без отца. Со своим ребёнком ему возиться тоже было не интересно, и, хотя быть может, дело было в том, что он как многие мужики просто сына хотел, но Рюва лишний раз убедилась в том, что была на его счёт права.       Ляо Юн тяжело вздыхала и иногда заглядывала к ней, чтобы пожаловаться на жизнь, и очень завидовала тому, что у неё этого самого мужа нет — мол, усилий на него тратить не приходится. Рюва едва сдерживала насмешливое хмыканье. Неземная любовь и соблюдение обещаний по её мнению были только в сказках, она же предпочитала расчёты и предположения.       И не верила в то, что мужчины способны меняться ради женщины по щелчку пальцев, а ещё не имела тяги к попыткам перевоспитания. Зачем тратить на это время и усилия? Проще воспитать себе ребёнка, глядишь, присмотрит на старости лет и позволит понянчить внуков, полезная бабушка вряд ли будет одинока. Ну а если нет, то не беда. Огород, слышала она, способствует поддержанию нормального здоровья. А если она останется одна и на него не будет хватать сил, что ж... Мышьяк в любом мире есть, лучше быстрая смерть, чем медленная и голодная, даже грошевых пенсий в Ли Юэ не было, в понимании местных пожилых родителей должны обеспечивать их дети. Глядишь, и во второй раз она тоже свою жизнь не забудет. Это было бы забавно...       Рюва потянулась, отставляя на сушилку, заказанную пару лет назад у кузнеца, тарелку. Кинха влетел в чайную растрёпанный и довольный, в отросших и прикрывающих уши волосах мальчика запутались золотые листья гинкго, растущего неподалёку от дома.       — Мам, а я достал воздушного змея Су Ин! — похвастался он с порога. — Он в ветках застрял! А это тебе! — забегая на кухню и протягивая ей крупный красный цветок, добавил он. — Су Ин мне его за змея разрешила сорвать!       Осень здесь была длинная и тёплая, а зима короткая и снег выпадал редко. Декабрь был больше похож на сентябрь, который она помнила, и это было немного странно, но удобно. Даже зимой в Ли Юэ что-нибудь росло и цвело. Например, огромные красные лилии с округлыми лепестками, одну из которых ребёнок ей и принёс.       — Спасибо, золотце, — Рюва присела и, обняв сына, коротко поцеловала его в щёку.       Кинха рос хорошим добрым ребёнком, и главной заслугой этого она считала усилия, которые в него вкладывала бабушка. Сама Рюва скорее играла роль строгой матери, когда та была жива, но прошло уже почти полгода с её смерти, приближался пятый день рождения ребёнка, а она не могла быть только строгой матерью.       Мальчик просиял, смотря на неё сияющими красными глазами. Цвет был немного жутким в своей необычности, но в этом мире не считался особенно редким. Здесь даже форма зрачков бывала странной, а уж о цветах волос и глаз не стоило и говорить…       Забрав цветок, Рюва пристроила его в волосы — всё равно стебля не было, он был так короток, что только в волосы вставить и хватало.       — А ещё у мамы Су Ин во-о-от такой живот, — он обвёл руками огромный круг, который сильно преувеличивал возможные размеры. — Она говорит, там её братик живёт как в домике. А Лин Цзи говорит, что его принесло сквозняком. Я тоже жил в домике или меня принёс сквозняк?       «О боже, опять», — мысленно содрогнулась Рюва. В детской памяти такие объяснения никогда надолго не задерживались, поскольку существовала куча вещей поинтереснее — гонять котов, гусей, собак, плескаться в лужах, лазать по деревьям. Примерно каждые полгода этот вопрос повторялся в разном формате, но по одному и тому же сценарию. Поэтому не было ничего удивительного в том, что ребёнок забывал на него ответ — он начинал думать о другом почти сразу же.       — Конечно, ты жил в домике, — подтвердила она, вытаскивая листья из его волос.       — А как я туда попал?       — Папа тебя туда посадил.       Вопроса «а как» ожидаемо не последовало, внимание ребёнка тут же сместилось. «Папа» был зверем мифическим, но где-то далеко существующим, потому что бабушке проще было сказать, что он плавает где-то в море, чем объяснить, почему у всех отцы, плохие или хорошие, но есть, а у него нет. По мнению Рювы это было ни разу не «проще», конечно же.       — Ма, а в этом году папа с моря вернётся?       Рюва тяжело вздохнула, этот вопрос даже звучал всегда одинаково с тех пор, как ребенок научился считать до десяти и понял, что год прибавляется каждый его день рождения.       — Не знаю, — честно ответила Рюва. Сказать ребёнку, что ждать его бессмысленно, она тоже теперь не могла, всё равно не поймёт и ещё и расстроится, а, может, и во лжи обвинит. К тому же «мой папа просто в море» было отличным ответом всяким забиякам. Лет в семь-восемь она, конечно, расскажет ему правду, ну а пока ребёнок слишком сильно хотел тоже иметь папу и не где-то там, а рядом — это было нормально, хоть и немного грустно.       На самом деле для самой Рювы ответ про море тоже был довольно удобным, когда её начинали доставать «взрослые» — ну, плавает и плавает, кто знает, может он там и сгинул? Вам-то какое дело? Но заткнуть взрослых обычно было проще, чем детей, потому что она не выдавала им нужной эмоциональной реакции, в отличие от ребёнка. Она, конечно, понимала, что растить его в одиночку будет нелегко, но как-то не ожидала, что деревенских так сильно это будет волновать. Значит, изменять друг дружке было нормально, а растить ребенка одной почему-то нет. Идиотизм. Но хоть в этом плане эта ложь работала как надо — мальчик пока не чувствовал себя неправильным и просто ждал с моря погоды. И всё же…       Кинха жевал губы пару минут прежде, чем уверенно заявить:       — Когда он вернётся, он удивится! Милит Ва обещал научить меня драться!       — Миллелит, — машинально поправила Рюва, в очередной раз, испытывая чувство вины конкретно за эту ложь.       Чувство вины ей не нравилось — она собиралась рассказать ребёнку о том, что отца он может не ждать, после первого же вопроса, но бабушка всё испортила. «Ребёнку нужна хотя бы иллюзия нормальной семьи», — сказала она. Рюва была с ней категорически не согласна, но та рассказала ей о своей «лжи во благо» постфактум, начав с того, что Кинха спросил у неё про отца, и она ответила, что тот плавает далеко в море. Так что всё, что Рюве оставалось, это принять новые правила игры. И в перспективе они точно должны привести к огромному разочарованию.       А ведь если бы бабушка привела сына после этого вопроса к ней и заставила объяснять в профилактических воспитательных целях, мол, чтобы снова не залетела специально, ничего этого бы не было. Ребёнок рос бы с мыслью, что у него просто есть только мама и всё, и это нормально, но вместо этого он теперь ждал, когда вернётся отец, чтобы всё было, как у других. И уверенно доказывал им, что он такой же, как все. Тьфу. А ведь этого можно было избежать. Рюву эта ситуация бесила, но у неё просто язык не повернулся в тот раз сказать трёхлетнему ребёнку, что любимая бабушка ему соврала.       Через месяц, когда они отпраздновали пятый день рождения Кинха и довольный ребенок получил пару деревянных мечей, чтобы драться со своим лучшим другом не просто палками, а палками в виде меча, произошло то, чего Рюва не ожидала.       Это был самый обычный, ничем не примечательный день. Она вышла из дома, чтобы позвать загулявшего ребёнка на обед, когда все посетители получили свои заказы. И замерла у двери, не пройдя и пары шагов. Навстречу ей от «ворот» в деревню под пристальным взглядом дежурившего сегодня миллелита Ва, с её сыном на руках в компании какой-то малолетней, зевающей, странно одетой девицы с хвостом животного, шёл Кадзуха.       — Мам, папа правда пришёл! — едва завидев её, заорал Кинха. В голосе его было столько радости, что ей стало неловко.       Лицо Кадзухи выражало вежливое удивление, хотя пальцы свободной руки, сомкнутые на рукояти катаны, прицепленной к поясу, были сжаты так крепко, что у Рювы не осталось сомнений — вежливое удивление было просто маской, чтобы обмануть окружающих: к ним было приковано внимание всех тех, кому посчастливилось в этот час оказаться на улице. Девица рядом с ним едва волочила ноги, но, заметив лавочку у чайной, встрепенулась и метнулась к ней с такой скоростью, будто не видела ничего прекраснее. Заскочив на неё, она отвернулась от солнца, натянула на голову капюшон, свернулась калачиком, закрыла глаза и блаженно выдохнула, судя по всему, собравшись спать. Рюва наблюдала за этими действиями, не скрывая ошеломления.       Кадзуха же остановился прямо перед ней.       — Давно не виделись, — произнёс он. — Рюва.       То, что он помнит её имя, было удивительным, учитывая то, сколько времени прошло с их встречи. Ладно она запоминала его целенаправленно, но для него она была просто девушкой на одну ночь.       Кинха на его руках нетерпеливо ёрзал, разглядывал висящее на груди пушистое украшение-помпон и периодически тянул к нему руку, но, когда до помпона оставалось пару сантиметров, одёргивал себя, вспоминая, похоже, что невежливо трогать чужие вещи без разрешения. Он даже её не брал просто так, всегда уточнял «мам, можно?». Это было последствием разбитого бабушкиного зеркала — та над ним так горевала, что мальчик опасался притрагиваться к вещам, не входящим в его повседневный быт, и особенно к тому, что принадлежало другим.       — Давно, — едва нашла в себе силы произнести она.       — Мама, ты что, не рада?! — удивлённо воскликнул Кинха. — Папа же наконец-то тут!       — Рада, золотце, — вымученно улыбнувшись, заверила Рюва, резко распахивая дверь и делая приглашающий жест рукой. — Проводишь папу наверх? Я провожу посетителей и принесу вам обед.       — Конечно, мам! — лихорадочно закивал Кинха. — Я покажу ему свою комнату! И свой меч! И флейту! Хотя это его флейта…       Внутри чайной повисла такая тишина, что Рюве показалось, будто она оглохла. Все, кто находился внутри, застыли, перестав есть и разговаривать, и внимательными взглядами проводили вошедшего мужчину с ребёнком на руках. Даже если бы она не произнесла «папа», они бы всё равно поняли, кто он такой. Когда Кинха сидел на его руках, то, кем он являлся, становилось очевидным. Они были настолько похожи, что ей сделалось почти дурно.       А ведь она была уверена, что вероятность этой встречи минимальна, и что даже если он придёт, она сумеет проконтролировать, чтобы они не пересеклись и…Без толку было думать об этом.       Кадзуха с ребёнком скрылся на втором этаже, Рюва нацепила на лицо самую радостную улыбку, на какую только была способна, и объявила:       — Обедаем в темпе, в темпе, дорогие посетители! Как видите, отец моего ребёнка явился спустя пять с лишним лет, у меня много дел! Сегодня чайная закроется раньше!       Игнорируя шёпотки и смешки, Рюва скрылась на кухне, и потратила часть времени на то, чтобы морально настроиться на ожидающий её не самый приятный разговор, поставила на поднос две порции обеда вместо одной, передумала, одну оставила внизу на кухне, проводила посетителей, заперла дверь и, взяв поднос, с тяжёлым сердцем поднялась наверх.       —…ух ты!.. Настоящий! У нас на чердаке тоже лежит такой меч! Прадеда… Мама не разрешает мне его трогать, говорит, я могу пораниться… — на лестнице донесся до неё обрывок разговора. Взбудораженный и счастливый сверх меры ребёнок тараторил с такой скоростью, что слова звучали внятно не иначе, как чудом.       — Твоя мама права, клинок — не игрушка, — следом прозвучал спокойный голос Кадзухи, и по тону его голоса невозможно было понять совершенно ничего. Складывалось впечатление, будто он ведёт приятную необременительную беседу где-то в чайной, а не общается с внезапно обнаруженным сыном.       — Я хочу стать самураем, как мой папа, так что у меня будет такой же… А… ой, ты же мой папа, так что как ты… А можно потрогать? Ну пожалуйста-пожалуйста?! Я тихонечко!       — Ложь не имеет ног, но обладает скандальными крыльями, — с укором в голосе заметил Кадзуха.       — Я не буду врать! Это же не меч прадеда!.. И… А как у лжи могут быть ноги или крылья?..       — Меч — это меч, тебе нельзя трогать его, пока я не вижу, — толкая дверь плечом, заметила Рюва, помешав Кадзухе на свое шкуре ощутить, что бывает, когда сказал что-то сложное при пятилетнем ребёнке. — …Или пока других взрослых нет рядом, — со вздохом добавила она, заметив, как поникли плечи сына.       — Папа взрослый! — тут же воспрял духом тот. — Тогда можно было потрогать!       Рюва заметила, как вздрогнул Кадзуха, услышав «папа», но секундой спустя он лёгким движением извлёк катану из ножен и протянул ребёнку той стороной, которой порезаться было трудно. Кинха с восторженным видом прикоснулся к лезвию кончиками пальцев.       — Как классно! Меч такой холодный.       — Конечно, он же из металла, — вздохнула Рюва, ставя поднос на низкий столик. — А теперь будь хорошим мальчиком и пообедай, а мы с папой ненадолго спустимся вниз, поговорить.       — Но мам… — Кинха кинул на него испуганный взгляд, будто опасался, что тот бесследно исчезнет.       — Я вернусь через полчаса, — пообещал Кадзуха. — Но только если ты будешь здесь.       Кинха тут же уселся за стол и схватил палочки.       — Ни шагу из комнаты! — важно кивнул он.       Что-то подсказывало Рюве, что из комнаты он таки выйдет. Ни один маленький ребёнок не смог бы там усидеть, когда произошло то, чего он ждал несколько лет.       «Это просто нужно пережить», — подбадривала себя Рюва, спускаясь вниз по лестнице. Если бы не скрип дерева, она не слышала бы тихих шагов позади себя. — «Как появился, так и исчезнет, право слово, какому мужику вообще понравится, что у него есть неучтённый сын? Познакомится и свалит, скорее всего, навсегда».       — Похоже, стопроцентной гарантии травы всё-таки не дают, — заметил Кадзуха, присаживаясь за стол на кухне. Это был довольно нейтральный способ узнать, как именно так получилось, вернее, почему она этого самого ребёнка оставила, но отвечать ей не слишком-то хотелось, на самом деле. Поэтому Рюва подвинула к нему несколько тарелок с обедом.       — Ты, наверное, голоден.       — Спасибо.       Она молча отвернулась к печи, чтобы заварить чая, давая своему незваному гостю время, чтобы хоть немного перекусить. Пока она возилась с чаем, демонстративно долго выбирала чайные листья, заливала их горячей водой в небольшом заварочном чайнике, сливала первую воду и заливала снова, а затем не менее долго выбирала сладости, Кадзуха успел не просто перекусить, а съесть почти всё предложенное. Когда она ставила на стол две чашки чая, он как раз молча доедал рис.       — Непередаваемое чувство, когда мальчишка, который выглядит как ты, говорит: «А вы самурай? Может, вы мой папа? Или вы его знаете? Его зовут Каэдэхара Кадзуха! А вас?» — попытался снова начать диалог Кадзуха, когда она села за стол напротив него. — Раз так вышло, почему ты не попыталась никак связаться со мной? Ты знала, что я связан с Южным Крестом, и могла передать эту новость капитану Бэй Доу. Да, я узнал бы только через два года, но… Ему ведь уже…пять, да?       — Потому что это мой сын, и я рожала его для себя. И не знаю уж, насколько процентов на мою удачу повлияли травы, но я пила их вовсе не за тем, чтобы это предотвратить. Мне нужен был ребёнок, чтобы дело моей семьи, — Рюва обвела рукой кухню, намекая на чайную, — было в безопасности. Я не собиралась выходить замуж, встретила симпатичного парня, и использовала эту встречу. Так что мне от тебя ничего не нужно. И ему было бы не нужно, если бы моя бабушка не испортила мне всё своей «ложью во благо». Из-за неё Кинха ждал своего отца, а я надеялась, что эта встреча никогда не состоится, или состоится лет так через пятнадцать, если он захочет с тобой познакомиться. Года через три я планировала объяснить ему, что ты ничего не знаешь.       Возможно, это и прозвучало резко, но Рюве было всё равно. До того, как ребёнок доест, было не так уж и много времени. От поведения удава её сына спасало только то, что палочками много не возьмёшь. Хотя Кадзухе это за пять минут поесть, конечно, не помешало, но одно дело взрослый, и другое дело малявка, у которой палочки периодически из рук падают, потому что сноровки не хватает. Есть же руками ему не позволяло воспитание — бабушка долго стояла над ним гарпищей, и била по рукам, когда он пытался есть не так, как положено. Рюва ему разрешала хватать со стола, что захочется, но бабушка была с ней категорически не согласна.       — Хочешь сказать, ты уже получила от меня всё, что тебе было нужно, и поэтому не собиралась ничего сообщать? — Кадзуха склонил голову на бок в вежливом недоумении.       — Истинно так! — Рюва щёлкнула пальцами, и, взяв чайник, разлила по чайным чашкам чай. — Поэтому вопрос «почему я не нашла способ сказать тебе» не актуален. Я вообще не собиралась. Если бы ребёнок решил найти тебя лет через пятнадцать-двадцать, чтобы узнать, кто ты такой вообще, это было бы его решение, но вообще-то я планировала сделать всё, чтобы искать ему не хотелось.       — Почему?       — Почему что?       — Почему ты не хотела бы, чтобы он меня искал?       — Потому что у него и так было бы всё необходимое: дом, семейное дело. Я родила его, потому что не хочу оставаться одна, но и замуж тоже не слишком-то хочу. Вот и всё. Так что можешь спокойно уйти и сделать вид, что нас никогда не видел.       Некоторое время назад Рюве довелось почитать про заморочки самурайских кланов в Инадзуме, и она даже почти пожалела, что переспала с человеком оттуда, а не из любой другой страны. Так что рассказывать о том, что они какие-то дальние родственники, она тоже не собиралась. Ей и тут неплохо жилось.       Она решительно уставилась на него, всем своим видом демонстрируя, что ни капельки не раскаивается, ничего от него не ожидает и вообще, не слишком-то ему на самом деле рада. Она была уверена, что он из-за своей тяги к путешествиям не особо-то предрасположен к семейной жизни. И что он просто уйдёт так же, как и появился — внезапно.       Кадзуха долго смотрел на неё прежде, произнести:       — Не могу.       — Хоро… — обрадовалась было Рюва, осмыслила услышанное и оборвала себя на полуслове. — Что?       — Я не могу просто уйти, — тяжело вздохнув, повторил Кадзуха. — Это противоречит моим принципам.       Продолжить ему помешал тихий щелчок, а затем скрип открываемого снаружи окна. Рюва повернула голову, чтобы увидеть сонное лицо девушки, которая недавно улеглась спать прямо на скамейке. Девушка зевнула, её малиновые глаза были полуприкрыты.       Рюва была уверена, что окно снаружи открыть невозможно.       — Забыла сказать, — широко зевая, произнесла она, лениво потирая глаз. — Мы шли мимо конкретно этой деревни, потому что господин Камисато пару лет назад выяснил, где долгое время жил ваш дед, — она постучала пальцем по подоконнику. — Он построил эту чайную, и у него здесь была дочь. Юна. У Юны тоже затем родилась дочь. Рюва.       Окно почти бесшумно закрылось, и девица исчезла.       «Какого чёрта?!» — только и могла думать Рюва, гипнотизируя окно и наблюдая затем, как защёлка встаёт на место. — «Она что, вор-домушник?!».       — Саю — ниндзя, который служит главе комиссии, которой я принадлежу, — неожиданно пояснил Кадзуха.       Вздрогнув, Рюва перевела на него взгляд, осознала, что эта самая «Саю» только что сдала то, что они друг другу приходятся родственниками, и испытала невероятно сильное желание выйти на улицу и всласть на неё наорать. Вот кто просил её вспоминать о том, что она забыла рассказать, прямо сейчас, а?       — Так… У нас с тобой один дед?.. Мне стоило подумать об этом, учитывая название чайной, — продолжил тем временем вслух рассуждать он. — Кленовая равнина — это значение фамилии Каэдэхара. Дед из Инадзумы, самурай… Да уж, кто бы мне сказал, что я однажды окажусь в такой ситуации, ни за что бы не поверил.       — Когда я прыгала к тебе в постель, я не знала его фамилии, — смирившись с тем, что отпираться бессмысленно, неохотно признала Рюва. — Пока жил здесь, он использовал фамилию бабушки, а та хранила эту тайну до тех пор, пока не услышала имя того, от кого я забеременела. Думала, её удар хватит.       — Мы достаточно дальние родственники, так что в этом нет ничего страшного, — пожал плечами Кадзуха со спокойствием человека, которого в этой жизни уже ничего удивить не сможет. В позе его читалось смирение. — Но теперь я понимаю, почему приказ вернуться в Инадзуму мне передали через неё, — он кинул взгляд на окно. — И многие в деревне знают, как зовут отца твоего ребёнка?       — Как насчёт «все»?       — Значит, господин Камисато тоже знает об этом, — Кадзуха запрокинул голову, разглядывая потолок, и ещё раз тяжело вздохнул. — Итак, вынужден сообщить: мы с тобой находимся в ситуации, когда я не могу просто исчезнуть из вашей жизни даже если бы захотел.       — Почему? То, что мы с тобой «дальние родственники», ничего не меняет, — Рюва нахмурилась, недовольно скрещивая руки на груди.       — Для меня — да, но для тебя это меняет всё, — Кадзуха отпил чай, выгадывая себе время, похоже, чтобы получше сформулировать ответ. — В тебе течёт кровь клана Каэдэхара, я — последний выживший его член и единственный наследник. И ты родила от меня ребёнка.       Рюва хотела было возмутиться: «Подумаешь, родила. Ну и что с того? На наследство твоё мы не претендуем. Мы жители Ли Юэ и ваши клановые заморочки нам не интересны», но взгляд Кадзухи был таким тяжёлым, что рта она раскрыть не решилась.       — Для жительницы Ли Юэ это, и впрямь, ничего такого, — продолжил он, а Рюва вздрогнула, слишком уж точно он угадал её мысли. — Но глава комиссии Ясиро не просто знает о тебе и наблюдает, как наблюдает за всеми, кто входит в число его вассалов или считается их роднёй. Он заинтересован в том, чтобы я вернулся и возродил клан Каэдэхара, но я не слишком хочу жениться по расчёту, а любимой девушки у меня нет, и господин Камисато знает об этом. Поэтому в последнюю нашу встречу, он просил меня хотя бы взять ученика и передать ему клановый стиль. Но вот, спустя несколько лет после того разговора, он прислал человека, который провёл меня этой дорогой. Возможно, как человек, далёкий от интриг, ты этого не понимаешь, поэтому я прямо скажу, что значит этот тонкий намёк: у тебя есть кое-кто конкретный, кому ты должен передать свой стиль.       — Не понимаю в чём проблема, — Рюва резко выпрямилась. Этот Камисато ей уже не нравился. — Ну есть у тебя сын и есть, зачем было устраивать эту милую прогулку?       — Преемственность в Инадзуме очень важна, многие старые кланы охраняют семейный стиль фехтования строже, чем скупцы своё золото, — Кадзуха снова вздохнул. — Поэтому с его точки зрения показать мне, что у меня есть ребёнок, намного лучше, чем позволить мне взять воспитанника.       — Хочу напомнить, что это мой ребёнок, и я родила его, чтобы было кому свою чайную передать, — фыркнула Рюва. — Так что господину Камисато придётся обломаться. Да, нет у тебя сейчас женщины, ну и что? Найдёшь потом, родишь себе законного наследника. Лучше бы он тебе конкурс невест устроил, и то полезнее было бы.       У Кадзухи нервно дёрнулся глаз.       — Как жаль, что дед умер, не успев рассказать тебе о долге самурая перед его семьёй и господином, которому он служит, — сухо заметил он. — Хотя, учитывая, что дед сбежал, хлопнув дверью, и вернулся только, когда его отец оказался при смерти, вряд ли бы он смог сделать это как следует. Впрочем, дело не в этом, — неожиданно сам себя одёрнул Кадзуха, раздражённо качнув головой. — Я не могу позволить своему ребёнку расти без отца, я обязан взять ответственность за содеянное. Одновременно с этим я имею приказ возвратиться на родину, что ставит нас в очень… сложное положение. Поэтому… Думаю, правильно будет просить тебя вернуться в Инадзуму вместе со мной. В качестве госпожи клана Каэдэхара, разумеется. К счастью, в прошлом году я вернул себе поместье, так что…       — Вообще-то, это я тебя обманула, и уж кому и брать ответственность, так это мне, — вскинув брови, прервала его Рюва, шокированная услышанным. — Так что отбрось все эти свои «долг» и «честь», «ответственность» и всё прочее, и живи своей жизнью. А мы с Кинха продолжим жить своей.       — Не могу.       — К тому же, разве ты только что не сказал, что не хочешь жениться по расчету? — проигнорировав очередное отрицание, хмыкнула она.       — Это не жениться по расчёту. Я предлагаю тебе это, чтобы взять ответственность за то, что произошло.       Невысказанное «мне следовало быть осторожнее» повисло в воздухе.       — А, может, ты просто передумал, узнав, что мы дальние родственники? — не удержалась Рюва.       — Я солгу, если скажу нет, и солгу, если скажу да, — в очередной раз вздохнул Кадзуха. — Честь велит мне взять ответственность, но я не могу остаться здесь. Я самурай, а не ронин. Я вассал клана Камисато. Когда глава Камисато перестаёт мягко намекать и просить и отдаёт прямой приказ, долг велит мне выполнить его. Я получил приказ вернуться. Поэтому с моей точки зрения есть лишь один вариант. Поэтому я прошу тебя поехать со мной.       — В Инадзуму?       — В Инадзуму.       — Не хочу, спасибо. Если ты не заметил, нам и здесь неплохо. В самом деле, зачем тебе с нами возиться?       — Я ведь уже трижды повторил тебе причины, разными словами, — плечи Кадзухи опустились.       — Ага, озвучил, — невозмутимо кивнула Рюва. — Долг, честь, бла-бла. Жить ты когда будешь? Я, конечно, не отрицаю, что той ночью нам было хорошо вместе, но на сексе отношений не построить. К тому же, мы друг друга совсем не знаем — те милые разговоры не считаются. Жениться только из-за ребёнка — так себе идея. Да и в мои планы не входил переезд в другую страну, а планы я менять не люблю. Так что поболтай с ребёнком, если тебе хочется, и спокойно возвращайся в свою Инадзуму, женись там, бери учеников, делай всё что тебе кажется, ты должен делать. Ещё можешь передать от меня своему Камисато, что сваха из него хреновая.       — И что ты скажешь ребёнку, когда я уйду и не вернусь?       — Что его папа снова свалил в море, — Рюва пожала плечами. — Теперь он точно знает, что ты существуешь, так что переживёт.       — Это жестоко.       — Это практично.       — Мой отец всю жизнь мучился из-за того, что дед его бросил. И его, и мать, — он сцепил руки перед собой на коленях. — Считал, что с ним что-то не так и он был недостаточно хорош, чтобы отец остался с ним и выбрал его. Я не хочу поступать так же, как поступил мой дед. Это ты поддержала ложь своей бабушки, вместо того чтобы сразу опровергнуть её. Неужели ты думаешь, что если я снова исчезну, у вас всё снова будет, как прежде?       Рюва поджала губы — не хотелось этого признавать, но в чём-то он был прав. Как прежде после этого визита точно ничего не будет — она уже предчувствовала возможную детскую истерику. И пару месяцев упаднического настроения. Но это вполне можно пережить. В итоге.       — Если тебе так важно знать, что с ним всё хорошо, заглядывай сюда раз в пару лет, — предложила она. — Отлично впишется в легенду о папе в море. Подрастёт, объясню, что этот мир не всегда работает так, как нам хочется. Переживёт.       — Это… — Кадзуха даже запнулся, не в силах подобрать слов.       Поняв, что обсуждать это ей порядком надоело, Рюва набрала в грудь побольше воздуха и, психанув, разразилась гневной тирадой. На крик она не срывалась только потому, что знала, что наверху сидит ребёнок, который такое точно услышит. Свистящий шёпот, впрочем, тоже звучал довольно угрожающе.       — Я говорю в последний раз: я не собираюсь за тебя замуж ради того, чтобы ты смог выполнить свой обожаемый долг, не собираюсь переезжать с тобой в Инадзуму, и уж точно не собираюсь отдавать тебе своего сына, — вскочив на ноги, она оперлась руками о столешницу. — Может тебе это и не нравится, но твоя реальность сейчас такова: пять с лишним лет назад тебя соблазнила одна стерва со злым умыслом, и с тех пор я ничуть не изменилась. Смирись с этим, забей, и живи спокойно.       Максимум, на который она сейчас готова была пойти, это соврать о папе в море и поддерживать эту ложь до тех пор, пока ребёнок не достигнет возраста, в котором можно понять объяснения, пусть и с психами.       — Хорошо, я тебя понял, — в противовес ей совершенно спокойно произнёс Кадзуха, пока она пыталась отдышаться. Услышав это, она обрадовалась было, что он свалит, откуда пришёл, и позволит ей воспитывать ребёнка так, как ей хочется, и подготавливать почву, чтобы после разгрести устроенные им проблемы, как он добавил:       — Я остаюсь.       — Чего?..       — Я не могу просто уйти, поэтому остаюсь здесь, — расширил мысль Кадзуха. — Если ты не хочешь ехать со мной — ладно. Не хочешь жить со мной? Твоё право. Я разбираюсь в кузнечном деле, остаться в этой деревне не будет проблемой. Кузнецам всегда нужны толковые помощники. Осталось только придумать, как мы объясним это ребёнку, но он ещё достаточно маленький, чтобы поверить во что-нибудь абсурдное.       Рюва обессилено опустилась обратно на стул.       — Ты серьёзно?       — Более чем.       — Разве ты не говорил, что тебе приказано вернуться в Инадзуму и взять ученика?       — Только вернуться, ученик — рекомендация, вроде ожиданий, вытекающих из возвращения на родину. Я передам письмо, думаю, господин Камисато меня поймёт и позволит вернуться немного позже.       — А если не поймёт?       — Опущусь до уровня своего деда и назовусь ронином, — невесело хмыкнул он. — Потому что долг перед семьёй всегда превыше долга перед господином, и мой долг — позаботиться о сыне, раз уж так получилось.       — Ты собираешься пустить под откос всю свою жизнь?       — Я могу распоряжаться своей жизнью, как мне угодно, — пожал плечами Кадзуха. Взгляд его так и говорил «что-то для злобной стервы ты слишком обо мне переживаешь».       Рюва представила себе, как классно ей будет жить в деревне, если внезапно «вернувшийся из моря» отец её ребёнка поселится у кузнеца, который, к слову, действительно искал себе нормального подмастерья уже пару лет, но все хиленькие молоденькие пацаны не выдерживали работать в жаре кузницы и сбегали ещё куда-нибудь. Представленное захотелось развидеть — она, конечно, не хотела изображать счастливую семью с малознакомым парнем, даже ради мистического блага её сына, но после такого финта разговоры в деревне житья им обоим не дадут. Ребёнок точно не заслуживает, чтобы на него вылили невероятное количество помоев из-за её паскудного характера. И из-за своего упрямого папаши.       Кадзуха упёрся как баран в свой долг, а она не собиралась пускать под откос свою хорошо спланированную жизнь ради его блага. Хочет поиграть в отца — пусть поиграет. Может, ему надоест, и он сам сбежит.       — Ладно, — она залпом выпила свой давно остывший чай. — Хочешь жить здесь — пожалуйста, комната, которая раньше принадлежала моей матери, твоя, если будешь помогать по дому. Начать можешь с починки крыши, недавний град мне её подпортил, а плотник всё никак не дойдёт.       «Интересно, ты сбежишь через неделю или через месяц?» — подумала она.