Цветок граната

      Ниндзя Саю исчезла вместе с письмом этим же вечером, а Кадзуха, вопреки её ожиданиям, не сбежал ни через месяц, ни через два.       Вначале его присутствие её по-настоящему раздражало даже несмотря на то, что «постояльцем» он был крайне тихим. Пока его не видел Кинха, парня было практически не слышно и не видно, правда, изредка откуда-нибудь с улицы или крыши доносилась тихая игра на флейте, но на этом всё.       Он сам стирал свои инадзумские шмотки, и даже умудрился научить стирке ребёнка, покорно отправлялся на рынок со списком продуктов и восторженным сыном на хвосте, чинил в доме всё, что просили, и навязался таки в «подмастерья» к кузнецу после того как она отказалась от помощи в чайной. Судя по разговорам жителей, «подмастерьем» его назвал бы разве что слепой — по знаниям о кузнечном деле и мастерстве в ковке оружия парень мог дать здешнему кузнецу фору лет в сто, и тот вряд ли бы его догнал. Впрочем, бытовые принадлежности удавались ему на порядок хуже, так что кузнец не чувствовал себя ущемлённым.       Кинха был потерян — его больше не интересовали ни игры с друзьями, ни общение. Просыпаясь, он с завидным упорством искал своего отца и не отставал от него до тех пор, пока не приходило время есть или ложиться спать. Если Кадзуха находился в кузне, он крутился поблизости, задавая тысячу и один вопрос из разряда «А это зачем? А так ты делаешь почему?». Если Кадзуха находился где-то ещё — ситуация повторялась. Ребёнку было всё равно, чем он занят, он просто хотел его преследовать, и опасался, что, проснувшись одним прекрасным днём, отца рядом не найдёт. Рюве стоило определённых трудов заставить его спать в своей кровати.       Она была уверена, что терпение Кадзухи лопнет довольно быстро, даже у неё от такого поведения сына нервы бы сдали, но он показывал чудеса недюжинной выдержки.       К концу первого месяца она привыкла натыкаться на него тут и там, и даже перестала демонстративно игнорировать. За свою выдержку этот парень заслуживал, как минимум, простого человеческого уважения и вежливого общения.       Хотя его невозмутимость, на самом деле, Рюву местами бесила. У неё начинали закрадываться мысли о том, а человек ли он вообще.       Ещё через месяц она не выдержала. Возможно, дело было в женских праздниках, а, возможно, её просто всё достало, и ей хотелось достать кого-то, чтобы не страдать в одиночестве.       — Ты вообще нормальный? — перехватив его на лестнице ранним утром, шёпотом спросила она.       Кадзуха, остановившийся у подножия лестницы, обернулся и удивлённо вскинул брови в немом вопросе. Рюва, спускающаяся вниз, выглядела как нахохлившийся боевой воробей. Самому воробью кажется, что он выглядит грозно, но на деле — смешной воинственный комок перьев.       — Нормальный человек в итоге, ну, не знаю, сорвался бы после таких внезапных изменений в жизни!       — Я, подобно ветру, могу сам решить, в какой части света мне дуть, так что всё в порядке, — пожал плечами Кадзуха.       — Чужой ребёнок ходит за тобой по пятам почти круглосуточно и треплет нервы! — продолжила возмущённо шептать Рюва, спускаясь всё ниже. — Ты что, совсем не умеешь злиться?       — Умею. Но какой смысл злиться на ребёнка? Он мой сын, и он не видел меня пять лет. Ему просто нужно время, чтобы успокоиться. Его преследование не напрягает меня так, как ты думаешь.       — Он мой сын, это я родила его и воспитывала его пять лет, — из чувства внутреннего противоречия произнесла Рюва.       — Я этого не отрицал, — всё тем же спокойным, ровным голосом ответил Кадзуха.       Рюву его спокойствие только больше разозлило.       — Тебе нормально второй месяц жить здесь? У тебя своих дел и жизни нет?       — Мы уже разговаривали об этом в тот день, когда я пришёл сюда, — вежливо напомнил Кадзуха. — Ты хочешь, чтобы я повторил?       — Тебя эта ситуация совсем не бесит?!       — Нет, а должна?       — Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь?       «Или биоробот какой?!»       — Уверяю тебя, да.       Она остановилась напротив него на нижней ступеньке, её глаза находились сантиметров на пять выше, но почему-то она не чувствовала совершенно никакого превосходства, лишь бессильную ярость и желание орать и топать ногами. Но это было бессмысленно. К тому же, список претензий как-то слишком быстро исчерпал сам себя — как «сожителя» его просто не в чем было упрекнуть, так что продолжать наезд она попросту не могла.       Даже как человека, внезапно вызвавшегося играть роль отца, его было не в чем упрекнуть. Если бы он хоть раз грубо обошёлся с ребёнком или пытался игнорировать его, уж тогда-то она бы ему устроила, использовала это как предлог и выгнала бы его подальше!       Но он был до тошноты идеальным.       Раздражённо всплеснув руками, Рюва скрылась на кухне. Кадзуха проводил её снисходительным взглядом и отправился к колодцу за водой.       Готовя завтрак и заготовки для десертов, Рюва мрачно размышляла о том, как несправедлив этот мир. Она всего-то хотела родить себе ребёнка и спокойно и счастливо жить с ним до старости, но сначала её идеальные планы подпортила бабушка, теперь вот этот «отец» объявился не без помощи третьего лица… Она была недовольна не столько присутствием Кадзухи, столько тем, что в её прекрасно распланированную жизнь ворвались неучтённые факторы.       Признавать то, что на самом деле Кадзуха ей вполне себе нравился, Рюве тоже не слишком-то хотелось. Хотя в последнюю неделю её более практичная часть неустанно нашёптывала ей, что можно было бы уже и начать по-настоящему пользоваться ситуацией, и раз уж мир подкинул ей мужика, можно использовать его на все сто десять процентов.       С другой стороны, Рюва понятия не имела, как после двух месяцев вежливого игнора и почти минимального общения можно начать налаживать отношения. Раньше она думала, что всегда можно предложить секс без обязательств, но в их случае это звучало как-то… абсурдно. Да и не настолько она хотела секса… Нет, хотела, конечно, но не в этой ситуации было заботиться об удовлетворении конкретно этой потребности. Да и она сильно сомневалась, что Кадзуха захочет с ней спать после того, как она провернула этот финт с беременностью один раз. Мало ли, вдруг ей ещё захочется? Рюве, конечно, не хотелось, но на месте Кадзухи она бы такой девке не поверила. Но, в любом случае, на данном этапе этот аспект отношений был не просто второстепенным, он вообще находился где-то глубоко на дне.       …Но это не значит, что она резко перестала видеть в нём мужчину.       И это её, пожалуй, тоже бесило.       Особенно отчётливо ощущалась разница между ним и другими парнями, которых она видела каждый день. Когда Кадзуха стоял рядом с кем-то и разговаривал с ним, она отчётливо понимала, что после него не захочешь не то что спать, говорить ни с кем из них.       И то, как на Кадзуху смотрели незамужние девушки, её бесило. К счастью, он работал в кузне, иначе от их хихиканья в чайной продыху бы не было…       Рюве очень хотелось побиться лбом о столешницу. Плюхнувшись на стул, она именно этим и занялась. В таком виде её и застал вернувшийся от колодца Кадзуха — чёрт, как тихо он ходит! Он что, призрак?!       — Всё в порядке? — вежливо уточнил он. Рюва услышала плеск воды и стук ведёр о пол.       — Великолепно, — с отсутствующим энтузиазмом откликнулась она. — Просто замечательно. У тебя галлюцинации.       — Если тебе угодно, — покладисто согласился Кадзуха.       Она услышала, как он наливает воду в стакан и уходит, и застонала от безысходности. А в следующий миг на стол рядом с ней опустился стакан с водой. С перепугу Рюва шарахнулась в сторону и едва не навернулась со стула, но Кадзуха — это, несомненно, была его рука, удержал её. Резко выпрямившись, она возмущённо развернулась. Пальцы, сомкнувшиеся на её предплечье, ощущались до боли знакомо и будили в ней воспоминания, которые она не хотела бы вытаскивать из глубин памяти вот прямо сейчас. Хотя не то чтобы она забывала ту ночь с ним…       — Прости, я не собирался пугать тебя. Я только хотел проверить, нет ли у тебя температуры — ты очень бледна. И сказать, что если тебя что-то не устраивает, кроме того, что я нахожусь здесь, ты можешь сказать об этом, и я это исправлю.       Он вежливо выпустил её руку, но она всё ещё возмущённо смотрела на него.       — Если у тебя что-то болит, я мог бы привести лекаря.       — У меня ничего не болит, — медленно, с чувством, с расстановкой, произнесла Рюва, смотря в его глаза, в которых светилось неподдельное беспокойство. — Кроме головы.       «Из-за тебя», — мысленно добавила она.       — Возможно, мне стоит сходить за лекарством?       От заботы в его голосе захотелось удавиться. Это было не нормально — заботиться о девушке, которая, по сути, тебя использовала и последние два месяца продолжала использовать, только уже в бытовом плане.       Рюва резко поднялась на ноги, Кадзуха вежливо сделал шаг назад, но она сделала шаг вперёд и, приблизившись, уточнила:       — Тебя действительно устраивает, что неизвестная девица вьёт из тебя верёвки, пользуясь тем, что тебе почему-то очень хочется находиться рядом с внезапно обретённым сыном?       — Уверяю тебя, «вить из меня верёвки» невозможно, — Кадзуха прищурился, склоняя голову на бок. — Я делаю только то, что считаю приемлемым, и не более того. Ты озвучила условия, я посчитал возможным их принять. Так что я был бы тебе благодарен, если бы ты перестала видеть во мне врага. Я не собираюсь отбирать у тебя сына, не собираюсь красть его, заполучив твоё доверие, и совершать ещё какие-либо аморальные действия. Я сказал, что я остаюсь здесь, и я сдержу своё слово.       От его вида и уверенного тона у Рювы перехватило дыхание.       Кадзуха чуть склонился к ней, пользуясь её замешательством, но не для того, чтобы прикоснуться или показать своё превосходство — он приблизился к её уху и неожиданно добавил:       — Если ты позволишь мне, я могу стать не только отцом для нашего общего ребёнка, но и твоим мужем. Ты достаточно очаровательна, чтобы я захотел попробовать.       Этот шёпот был намного эффективнее удара под дых.       Рюва ощутила резкую нехватку воздуха и поспешно вздохнула, низ живота свело сладостной судорогой. Ни до, ни после него она ещё не встречала такого же чуткого любовника, который вызывал бы у нее такую реакцию. От тона его голоса, от исходившего от него ощущения уверенности захотелось немедленно ему отдаться. Воспоминания тут же подкинули ей то, как ощущались его прикосновения. Она прикрыла глаза, облизывая внезапно пересохшие губы, и почти до крови прикусила нижнюю губу, чтобы вернуть себе самообладание.       — У тебя отвратительный вкус, — сказала она.       — Я так не думаю, — не согласился с ней Кадзуха, выпрямляясь. — Я достаточно увидел, пока жил здесь. Как много мужчин разочаровало тебя в прошлом, что ты даже не рассматриваешь возможность иметь мужа?       Рюва вспомнила всех тех мудаков, что видела в прошлой жизни, и тех, которых наблюдала в этой и сухо произнесла:       — Достаточно. Нет смысла считать, устанешь.       Кадзуха виновато улыбнулся, будто это он был на месте всех тех, кто её уже однажды разочаровал.       — Я так и подумал.       Рюва открыла было рот, чтобы высказать ему ещё что-нибудь — ну хоть что-нибудь на тему того, что он наверняка в итоге разочарует её точно также, как все прошлые — как вдруг он обернулся на дверь и громко произнёс:       — Доброе утро, Кинха. Ты сегодня рано.       Дверь медленно отворилась, и заспанный растрёпанный ребёнок просунул нос на кухню.       — Ты же обещал поучить меня, — зевая, ответил он. — Вы поругались?       — Нет, обсуждали мамино прошлое до того, как она встретила меня, и родился ты, — ответил Кадзуха раньше, чем Рюва успела сообразить, как много ребёнок в теории мог услышать.       — Что такого так много, что мама устала считать?       — Попробуешь угадать? — предложил Кадзуха.       — Чая? Мама ненавидит считать чай.       Такие диалоги были не редкостью с того момента, как Кадзуха у них поселился. Она не представляла, каким образом он слышал крадущегося ребёнка, когда ничего вокруг не скрипело, но Кадзуха всегда успевал прервать диалог до того, как сын мог бы услышать что-то, не предназначенное для его ушей. Рюва начинала подозревать, что у него слух как у летучей мыши. Они, конечно, всегда старались говорить тихо, а наезжала она на него не иначе, как шёпотом или очень тихим голосом, из-за чего ей казалось, что звучит недостаточно угрожающе, но… Дети такие существа, которые обычно слышат всё.       — Ты прав, — не моргнув и глазом, соврал Кадзуха. — Не хочешь помочь мне принести ещё воды?       — Мама говорит, я не смогу унести ведро с водой.       — Верно, но ты можешь нести пустое ведро, — улыбнулся Кадзуха.       Кинха тут же радостно схватил с пола пустое и потащил его на улицу. Кадзуха обернулся к ней, продолжая улыбаться.       — Подумай о моём предложении, — добавил он, поднимая ещё одно и, не дожидаясь ответа, вышел.       Не удержавшись и показав ему вслед язык, Рюва вернулась к приготовлению завтрака.       Его умение сглаживать углы там, где она не могла — или не хотела — их сглаживать, по-настоящему бесило её. Ей начинало казаться, что с ним просто невозможно поругаться. Конечно, она ещё спустя неделю поняла, что её попытки довести его будут бессмысленны, но… Из чего сделаны его нервы? Неужели и впрямь из стали?       Ей начинало становиться тошно от самой себя — обычно она не вела себя так. Нужно было брать себя в руки. В конце концов, за два месяца он так и не дал ей ни одного повода наехать на него по-настоящему, а ходить по кругу уже надоело даже ей. Она ведь не настолько узко мыслит, она вполне может допустить, что конкретно он вполне себе нормальный мужчина, но… Чувство внутреннего противоречия, которое не позволяло ей принять новую реальность, отличающуюся от её планов, мешало ей начать нормально общаться с Кадзухой.       Но она больше не могла отрицать тот факт, что ещё немного — и ребёнок начнёт задавать неудобные вопросы, потому что… Ну, в деревне было предостаточно семей, и многие из них не скрывали тёплых чувств друг к другу на публике. Так что сын вполне мог составить представление о том, как должны выглядеть отношения между родителями. Она же воспринимала Кадзуху в штыки, что бы он ни делал, и она сильно сомневалось в том, что натянутые отношения смогли ускользнуть от внимания сына.       Кинха и так каждый раз смотрел на неё большими ранеными глазами, стоило ей чуть повысить голос на Кадзуху.       Рюва искренне ненавидела всю эту ситуацию и необходимость балансировать между своими желаниями и реальностью. И больше всего она ненавидела «господина Камисато», который испортил ей всю стройную, распланированную жизнь тем, что притащил сюда Кадзуху.       В обед к ней заглянула Ляо Юн — на этот раз не только для того, чтобы пожаловаться, но и для того, чтобы позавидовать.       —….вот почему тем, кому не нужно, достаётся такое сокровище, а? — вздыхала она, с унылым видом разглядывая чайную чашку, пока Рюва собирала со столов на поднос посуду.       — О чём ты? — без особого интереса уточнила Рюва.       — О тебе. Кадзуха так хорош, а ты от него нос воротишь. Не понимаю, почему он продолжает это терпеть.       Рюва не удержалась от фырканья.       — Какое вам дело, что между нами происходит?       — Вся деревня знает, что вы даже спите в разных комнатах, при этом он отказывает всем. Ещё и смотрит так, будто ты совершаешь смертный грех, — она передёрнула плечами. Гу Хен продолжал шляться по бабам до сих пор, и Ляо Юн его с момента рождения дочери не интересовала, так что та чувствовала себя одинокой и несчастной и, естественно, начала искать отношения на стороне, когда поняла, что с мужем ей не светит не только счастливой жизни, но и секса. На её месте Рюва бы за него даже замуж выходить не стала, но эта ещё и разводиться не хотела. Рюва искренне её не понимала.       Зато после услышанного поняла одно — к Кадзухе с разными интересными предложениями подкатывали многие девицы, и Ляо Юн была в их числе. И получила от ворот поворот.       Почему-то Рюве захотелось злобно захихикать.       — Оказывается, не так-то просто снять его на ночь, — хмыкнула она. — Особенно когда он, как баран, упёрся в свой долг и честь. Не думаю, что у кого-то в этой деревне вообще есть шансы его соблазнить.       — Приятно слышать, что я сумел завоевать эти крупицы твоего доверия, — раздалось удивлённое от двери. В дверной проём как раз влетел Кинха, вцепившийся в деревянный меч, а сам Кадзуха шагнул следом.       — Что значит «снять на ночь», пап? — остановившись почти у порога, уточнил ребёнок.       — Расскажу тебе, когда станешь старше.       Кинха надулся, но Кадзуха не обратил на это никакого внимания. Рюва погладила подошедшего сына по голове и жестом указала ему на кухню. Ребёнок оглядел зал и, печально вздохнув, поплёлся, куда велено — ему явно хотелось погреть уши.       — А вам стоило бы лучше выбирать время и место для подобных разговоров, — укорил Кадзуха, обращаясь уже к ним. — Кинха никогда не пропускает обед.       Ребёнок с надеждой обернулся на своё имя, но Рюва сделала жест «я слежу за тобой» и он, надувшись, зашёл на кухню. Она почувствовала себя виноватой, но ненадолго — в конце концов, не она завела этот разговор, да и…       — Вы опоздали на час, так что он его уже пропустил, — взяв поднос с посудой, заметила она.       — В следующий раз я буду лучше следить за временем, — ничуть не смутился Кадзуха. — Кстати, ты немного исказила правду, когда сказала, что ни у кого в этой деревне нет ни шанса, — добавил он, ни капли не меняясь в лице. — Поскольку ты здесь живёшь, ты считаешься частью этой деревни, а, значит, в ней есть как минимум один человек, способный меня соблазнить. Так что вернее было бы сказать «ни у кого, кроме меня».       Рюва открыла и закрыла рот, не зная, возмущаться ей или что, и что вообще говорить. Ей было вроде и приятно, а вроде и… не совсем? Ляо Юн едва не взорвалась от возмущения. Резко встав, она направилась к выходу, зло бормоча себе под нос про высокомерных мудаков.       Кадзуха проводил её равнодушным взглядом.       — Это было… довольно резко, — оценила Рюва. В душе она его полностью одобряла, но просто не представляла, что ещё можно сказать в подобной ситуации.       — Я живу в одном доме с женщиной, которая родила мне ребёнка. Что заставляет их думать, что я опущусь до подобных увеселений? — переведя взгляд на неё, холодно уточнил Кадзуха. — Спим мы в одной комнате или в разных, их это не касается.       — Интересно, как они вообще об этом узнали…       — Кинха, — пожал плечами он. — Дети обсуждают много всяких вещей. Ему достаточно просто сказать «а мои мама и папа спят в разных комнатах», его друзьям — повторить об этом дома, и взрослые додумают всё сами. Я научу его, о чём говорить не следует.       — В Инадзуме не принято обсуждать дела семьи с посторонними? — без особого интереса уточнила Рюва.       — Не в этом дело, — покачал головой Кадзуха. — Хотя, в некотором роде ты права. Есть вещи, о которых говорить можно, и есть те, о каких не следует. Есть предел тому, что могут узнать посторонние. И наши личные отношения в настоящий момент, а не в прошлом, не в их числе. Обсуждать подобное могут разве что дознаватели при расследовании. Всех остальных это не касается. К тому же, меня оскорбляют подобные предложения, учитывая нынешнюю ситуацию, — он приблизился и, склонившись к ней, снова едва слышно произнёс. — Я не собираюсь делить постель с другими женщинами.       Ощутив его дыхание на щеке, она едва не выронила поднос с посудой, но Кадзуха невозмутимо выровнял его.       — Даже если я не пущу тебя в свою?       — Именно так, — сухо подтвердил он, выпрямляясь. — Пока я живу с тобой, я не поставлю тебя в подобное положение.       Рюва не могла отвести от него взгляда. Кадзуха улыбнулся. Почему-то ей казалось, что весь его вид так и говорит «но мы оба знаем, чем всё закончится».       Резко развернувшись, она направилась на кухню, подальше от его пронзительного взгляда.