Цветок граната

      Ещё через месяц Рюва была готова на стенку лезть от того, как именно он пытался ее соблазнять — хотя нормальный человек это соблазнением бы не назвал. Не было никаких прикосновений, нарушающих ее личные границы, он просто смотрел. И она не знала, куда деться от его взгляда — и не возмущаться же на то, что он смеет смотреть на неё? Это прозвучит как бред сумасшедшего, она не настолько ненормальная!       …А, может, и да. В этот раз Рюва на своей шкуре убедилась в том, как именно «привычки» могут играть с людьми злую шутку. Поскольку у неё не было постоянного партнёра, она добирала недостающее во время поездок в город. Чем ближе была поездка в город, тем невыносимее ей было находиться рядом с Кадзухой.       Особенно после его намёков на то, что он очень даже не прочь повторить… и повторять… Вот же ненормальный! На его месте она не приблизилась бы к себе и на пушечный выстрел.       Когда он говорил, у неё внутри всё сводило от напряжения. Когда она ловила на себе его пристальный взгляд, ей хотелось лезть на стенку от безысходности — так сильно хотелось его к этой самой стене прижать. Мысль о том, что он, раздетый, спит за стеной, не давала ей покоя.       Рюва начинала ненавидеть свой организм.       Мысль о том, что она выше этого, и что она не подстилка патриархата, ни разу не срабатывала. Когда до поездки оставалось три дня, она не придумала ничего лучше, чем начать его избегать.       «И почему я не могла родиться асексуальной?» — уныло думала она. Дни обещали быть тяжёлыми, ещё и Кадзуха начинал недоумевать, что случилось на этот раз и непременно улучит момент, чтобы подкатить с разговором… И она знала, чем этот разговор закончится. Глупо было бы себя обманывать. Потому что из-за наличия Кадзухи в непосредственной близости самостоятельно снять напряжение вообще не получалось. Ей начинало казаться, что она себе только хуже делает.       Это действительно угнетало. Вот сейчас она поддастся своим желаниям, а потом в один прекрасный день проснётся без сына…       Ей удавалось избегать Кадзуху до самой поездки, но вот там… Подловить её, когда она во время привала отлучалась по нужде было легче лёгкого. Кинха в этот раз ехал в город с ней, потому что она обещала свозить его, поэтому и Кадзуха отправился с ними. Она надеялась, что он будет присматривать за ребёнком большую часть времени, ведь из-за него наверняка и напросился в сопровождающие, но, вероятно, он посчитал, что десять минут в компании деревенских жителей сын переживёт.       — Я в замешательстве. Не могла бы ты разъяснить мне кое-что? — вежливо уточнил Кадзуха, поймавший её за несколько десятков метров до лагеря.       Рюва попыталась было обойти его по дуге, но он поймал её за локоть.       — Рюва. Пожалуйста. Кинха уже несколько раз спрашивал у меня, что с тобой. И «неужели мама тебя совсем не любит, пап? А почему? Меня же она любит…», — процитировал он с лицом человека, который очень от всего этого устал. — Я ведь просил тебя: говори, если тебя что-то не устраивает. Мы ведь взрослые люди. Мы можем решить всё, если поговорим.       — Поговорим? — выдернув локоть из его пальцев, почти прошипела она. — А что я должна тебе сказать? Что ты бесишь меня своей идеальностью? Это ты хочешь услышать? Или… Не смотри на меня и не разговаривай со мной, если не собираешься меня тра… — она оборвала себя на полуслове и испуганно шагнула назад, зажав рот рукой.       Кадзуха удивлённо вскинул брови.       — Воистину был прав тот, кто сказал, что невозможно понять, о чём думают женщины, — он устало вздохнул и, проведя рукой по лицу, направился в её сторону. — Очевидно, я выбрал не совсем верную модель поведения…       Рюва пятилась назад до тех пор, пока не упёрлась задницей в колючие кусты, которые недавно обходили, и шагнула в сторону, но позади оказалось дерево.       — Полагаю, мне следовало не предлагать, а действовать, и тогда ты просто обвинила бы во всём меня, и не разрывалась бы между желаемым и… Моралью? Гордостью? Что мешает тебе воспринимать меня? Может, после пары ночей тебе бы полегчало?       — Если ты думаешь, что я променяю счастливую жизнь и распланированное будущее со своим ребёнком на… — она ткнула его пальцем в грудь, пытаясь хоть как-то удержать дистанцию, но Кадзуха перехватил её руку, а затем и вторую, и прижал её к дереву.       Ствол был шершавым и неудобным, спине было очень неуютно, но её разум захватили мысли о том, как близко он находился.       — Я уже говорил тебе: я остаюсь. Я не собираюсь отбирать у тебя ребёнка. Перестань оскорблять мою честь этими предположениями, прошу тебя, это неприятно. Хочешь ударить меня или наорать на меня? Вперёд, только позаботься о том, чтобы Кинха находился как можно дальше. Перестань так себя вести при нём! Он будет чувствовать себя виноватым в твоём несчастье!       После этих слов Рюва ощутила себя самой последней тварью, но увидеть разозлённого Кадзуху впервые за три месяца было неожиданно приятно.       Она не сдержала нервного смеха. Почему-то именно в этот момент она ему, наконец, поверила.       — А ты… у тебя всё-таки не такие уж стальные нервы, да?.. Наконец-то ты выглядишь как живой человек…       Кадзуха неожиданно выпустил её руки, выглядел он при этом так, будто устыдился и своих действий, и слов.       — Я переступил черту… Мне не следовало хватать тебя.       Рюва поймала его за шарф и дёрнула на себя прежде, чем он успел сделать шаг назад, и, наконец, сделала то, о чём мечтала как минимум последнюю неделю — поцеловала. Кадзуха пах травой и пылью, и губы его ощущались так же, как она помнила.       Когда она развязала завязки его хакама, он подхватил её под колени, вжимая в дерево. Страсть у него выходила ничуть не хуже нежности. Такого, да ещё и на природе, у неё ещё никогда не было.       Вернувшись в лагерь, Рюва чувствовала себя слегка не в своей тарелке. Почему-то ей казалось, что все участники каравана прекрасно понимают, чем именно они занимались, пока вдвоём отсутствовали. К счастью, хотя бы Кинха был увлечён лошадьми, и не обратил на их слегка помятый вид никакого внимания.       Хотя Рюва не могла сказать, что ей действительно полегчало, некоторое облегчение она всё же испытывала. Во всяком случае, рычать на Кадзуху по поводу и без немного расхотелось. До этого момента она не понимала, как сильно её на самом деле напрягала его железная выдержка и удовлетворённость ситуацией. Главное теперь, чтобы этот срыв ей потом не аукнулся — второго ребёнка она как-то не планировала…       Однако через часок, когда караван снова двинулся в путь, и они с Кинха уселись в повозке рядом с Кадзухой, и она позволила себе не просто сесть рядом (и смотреть в другую сторону), ребёнок тут же поинтересовался:       — Мама и папа так долго мирились… Никто из вас не знает «мирись-мирись-мирись и больше не дерись?» Или оно не сработало, потому что вы не дрались?       Рюва подавилась воздухом.       — Верно, — невозмутимо подтвердил Кадзуха.       — Теперь мама больше не будет злиться?       — Наверное, нет, — со вздохом пообещала Рюва, она сильно сомневалась в том, что подобное вообще можно исполнить. Она же не святая, в конце-то концов, да и стальными нервами похвастаться не может. Из них двоих за терпение, очевидно, отвечает не она.       Остаток пути она наблюдала за тем, как Кадзуха учит играть сына на флейте. Это было очень мило и трогательно. Когда они уже приехали, и решали, в какую гостиницу следует направиться на этот раз, к ним неожиданно подошли Ляо Юн и Гу Хен, отправившиеся в этот раз в город за покупками. Пока Кадзуха с холодной вежливостью выслушивал некое сомнительное предложение, заключающееся в прогулке без женщин и подразумевающее под собой посещение игорного дома, Рюва едва не поругалась с Ляо Юн. От некрасивого скандала публику спас Кинха, начавший настойчиво дёргать её за рукав, когда она уже открыла рот, чтобы резко ей ответить.       — Мам-мам, от госпожи Гу пахнет металлом, тебе не надо с ней разговаривать, она всегда на нас ругается просто так, когда от неё так пахнет.       Зависли все — и Гу Хен, и Ляо Юн, и прочие участники каравана, которым посчастливилось в этот момент оказаться рядом.       — Что, прости? Металлом?       — Когда ты вчера порезала палец, запах был такой же, — чистосердечно пояснил Кинха. — Как кровь.       Стоящий рядом Кадзуха кашлянул.       — Род Каэдэхара имеет ряд особенностей, — пояснил он. — В их число входит очень тонкое обоняние. Иногда ещё и острый слух, как у меня — это своеобразный дар природы.       «Как изящно ты сделал вид, что сам ничего не чуешь, чтобы избежать возможного скандала», — едва удержалась от того, чтобы присвистнуть, Рюва.       Не далее, как на прошлой неделе, она прекрасно видела, как Кадзуха выбирал овощи, даже не смотря на них. Разговаривая с продавцом, он умудрился набрать исключительно свежих — она после дотошно проверяла их все дома, и не нашла ни одного хоть немного подпорченного. Теперь она хотя бы понимала, что это была за магия, и, наконец, извечное «тут странно пахнет» сына начало обретать смысл. Она была уверена, что ему просто кажется, потому что сама ничего не чуяла, и не особо придавала значения конкретно этим жалобам. Вот если бы он сказал, что у него что-то болит, она бы, конечно, повела его к лекарю, а запахи… Чем может пахнуть, если она ничего не чувствует? Ей стоило быть более внимательной к своему ребёнку…       Пока все обтекали, переваривая услышанное, Кадзуха присел рядом с ребёнком на колени и не сильно щёлкнул его по носу.       — Кинха, не стоит говорить женщинам, что от них пахнет кровью.       — Почему? — потирая нос, уточнил тот.       — Это грубо.       — Я её обидел?       — Да, ты её обидел.       — Простите, госпожа Гу, — тут же извинился Кинха, разворачиваясь к ней. — Я не хотел.       — Он что, как пёс, чует когда у сучки течка? — насмешливо хмыкнул Гу Хен.       Кадзуха резко выпрямился, игнорируя «а что такое течка, мам?». Заметив выражение лица Кадзухи, Рюва поспешно закрыла ребёнку уши.       — Ещё раз скажешь что-то подобное при ребёнке — я отрежу тебе язык. Очевидно, он лучше сгодится как помело.       Гу Хен побледнел и поспешно направился прочь, забыв о том, что, вообще-то, стоял рядом со своей женой.       — А ты мастер пустых угроз, — елейным голосом протянула Ляо Юн. — Шутник.       — Это не пустая угроза, — Кадзуха перевёл на неё снисходительный взгляд. — И не шутка. Я устал предупреждать его следить за языком. Если он не может сделать этого, вероятно, он им не дорожит.       — Если такое случится с моим мужем, я подам на тебя в суд!       — Ничего не имею против.       Возмущённая до глубины души, Ляо Юн побежала догонять своего благоверного. Кадзуха фыркнул.       — Ты серьёзно? — уточнила Рюва, отнимая руки от ушей сына.       — По законодательству за подобное предусмотрена материальная компенсация. У меня достаточно денег, чтобы её выплатить.       — А если он специально покалечится?..       — Этот трус? Сильно в этом сомневаюсь.       — А язык отрезать — это больно? — вопрос, озвученный детским голосом и непосредственным тоном, прозвучал очень жутко.       — Хороший слух ему тоже достался? — обеспокоенно поинтересовалась Рюва, лихорадочно припоминая, а стонала ли она в тех кустах или нет.       — Не настолько острый, как мой, — качнул головой Кадзуха.       — Так больно? Он же не сможет потом говорить?       — Верно, — Кадзуха переключил внимание на ребёнка. — Тебе не стоит так говорить тем, кто тебе не нравится.       «Да, маленький ещё», — мысленно покивала Рюва.       — Почему?       — Чтобы так говорить, нужно хорошо уметь драться. Разве ты умеешь?       — Ну… нет?       — Нет.       — А когда будет можно, ты скажешь?       — А у тебя есть тот, кому ты хочешь так сказать?       — Пока нет…       Наблюдая за этим разговором, Рюва задумалась о том, что, возможно, не так уж и плохо будет воспитывать ребёнка не в одиночестве. Раз уж она, выбирая по красивой мордашке, умудрилась так лохануться и получить в довесок ещё и какие-то странные способности. Может в этом мире с их магией стихий такое и не редкость, но она понятия не имела, как с таким вообще можно жить. Как хорошо, что у неё ничего такого не было, а то чуять всякую «кровь» или слышать шорохи всякие мелкие это как-то… стрёмно, что ли?       …Но господина Камисато за то, что он ручки к её жизни приложил, прощать она не собиралась. Нечего лезть, куда не просят!       Они сняли один номер на троих, «семейный», и ночью Кинха благополучно перебрался в их двуспальную кровать, но, поскольку его кровать стояла от них на расстоянии вытянутой руки, разницы, где он спит, не было совершенно никакой.       В последние три месяца, Кинха, пребывающий в восторге от знакомства с отцом, отказывался стричься, и волосы уже можно было собрать в глупый маленький хвостик, кончик которого всего сантиметра на три выглядывал из резинки. Смотрелось нелепо, но забавно. Рюва окончательно смирилась с тем, что это боготворение отца закончится ещё ой как не скоро, и махнула рукой. Хочет ходить с длинными волосами, пусть ходит. Не хватало ему только крашенных в красный прядей волос, и, судя по всему, ребёнок планировал выклянчить это право к следующему дню рождения.       Рюва была против, считая, что незачем ему начинать соблюдать традиции клана Каэдэхара, когда он носит её фамилию, ребёнок смотрел глазами кота из шрека. Кадзуха занял позицию «моя хата с краю» после того, как отговорить сына заездом на тему «тебе не обязательно повторять за мной, ведь ты это ты, а я это я» не вышло. Рюва осталась один-на-один в этом вопросе с этим маленьким оружием массового поражения.       Дошло до того, что Кинха каждые несколько дней начинал ныть на тему: «Все носят фамилии отцов, а я мамы, а почему? Я тоже хочу!». Сначала она подозревала Кадзуху, но несколько раз слышала, как он пытался ребёнка переубедить. Однако она, очевидно, от одного барана родила другого барана — ребёнок упёрся в «хочу фамилию, как у папы, и чтобы у мамы была, как у папы».       Неделю назад она смогла прервать череду этого нытья фразой «фамилию можно сменить только в городе», но как-то не учла, что в город сын должен был ехать с ней.       Следующее утро началось с фразы:       — Мам, мы в городе.       — Ага, — вяло подтвердила заспанная Рюва, пытаясь расчесать волосы.       — Ты сказала, тут можно сменить фамилию!       «О господи»       — Ты можешь просто называть фамилию отца, — сдалась она, решив отделаться малой кровью. Пока ребёнок по бумагам был только её, ей было как-то спокойнее.       — Ты говорила, что нельзя!       «Да твою ж мать! Ах, да, это же я»       Кадзуха наблюдал за происходящим так, будто находился на спектакле в театре — с вежливым, внимательным интересом и молча.       — Кадзуха-а-а… — протянула Рюва, почувствовав, что слово «нет» просто не будет услышано, и она сама была в этом виновата. Нужно было резко отказать и осадить сразу, а не отбрехиваться «это можно сделать только в городе». Теперь она рисковала вызвать реакцию «мама, ты лгунья!», такое уже случалось однажды и ей, признаться, не понравилось, поэтому она старалась придерживаться чёткости в общении с сыном, но из-за того, что долгое время пребывала в растрёпанных чувствах, система начала давать сбои, и вот результат.       — Пап, скажи ей! — одновременно с ней воскликнуло это маленькое исчадие ада. Пока дело не касалось отца, Кинха был просто золотцем. Всё, что касалось Кадзухи, приобретало какие-то эпические масштабы.       — Я хотел бы помочь, но не могу. К тому же, я уже говорил тебе, что не против стать твоим мужем по-настоящему. Бумаг это тоже касается.       Рюве начинало казаться, что это какой-то хитрый план, и первой ступенью было «завоевать доверие ребёнка». Она могла бы высказать эту претензию, если бы Кадзухе действительно пришлось это самое доверие завоёвывать, но… увы. Сын, очевидно, был потерян в тот момент, когда его увидел.       «Во всём виновата бабушка», — решила скинуть ответственность за происходящее хоть на кого-то Рюва. — «Если бы она не создала ребёнку образ отца, который где-то далеко, всё не пришло бы к этому».       Замуж выходить она не планировала. Ребёнок обещал превратить её тихую, размеренную жизнь в ад. У Кинха редко случались типичные детские истерики, за все пять лет жизни она могла насчитать их всего три, но признаки видеть она научилась. Именно типичная детская истерика, продолжительностью как минимум в неделю, её ожидала в случае, если право называть желаемую фамилию получено не будет.       Она потёрла переносицу, прикидывая, готова ли она это терпеть, и попыталась извернуться ещё раз:       — Мы с твоим папой принадлежим разным странам.       — В Тейвате нет проблем с заключением браков. Вероятно, ты не знаешь этого, поскольку не интересовалась, но государственные органы выдают документы по единому шаблону уже восемь сотен лет.       «Лучше бы ты молчал».       — Это значит мама может сменить фамилию? — тут же сделал свои выводы ребёнок.       Рюва почувствовала, как у неё начинает болеть голова. Кадзуха кивнул и за этим незамедлительно последовало:       — Ма-а-а-ам!       До этого дня она и не знала, что это слово может так бесить.       «Камисато Аято, я тебя ненавижу», — подумала она, ощущая безысходность. — «Стоит согласиться съездить в Инадзуму, чтобы свершить мелкую месть и напоить тебя чаем со слабительным, или это глупо?»       — А если мама не хочет менять фамилию? — предприняла ещё одну попытку Рюва.       — Почему? Так все делают!       — Как ты не хочешь, например, есть капусту. Я же тебя не заставляю, — попыталась переложить ситуацию на доступную детскому мозгу аналогию она.       — Но папа не капуста!       — Да, но…       — Если я буду есть капусту, ты сменишь фамилию? Я буду!       — Такая смена фамилии — это навсегда. Неужели ты сможешь всю жизнь есть капусту? — заинтересовалась Рюва и решила его припугнуть.       — Смогу! — Кинха сжал кулаки и решительно кивнул.       — Ты уверен в этом?       — Да!       — Тогда на завтрак у нас капуста: солёная, варёная, тушёная, пирожки с капустой, суп с капустой… Всё с капустой.       Кинха поёжился, но ещё раз кивнул.       Рюва почувствовала возможность переубеждения.       И действительно заказала на завтрак всё из капусты. Смотря, как ребёнок, скривившись, давится капустой, она чувствовала себя тираном, но ей было даже интересно, насколько его хватит. До этого дня Кинха воротил от капусты нос с таким видом, будто ему предлагали помои.       — Если я съем всё, и буду есть её всегда, как ты мне даёшь, ты сменишь мне фамилию? Если не хочешь, сама не меняй… — пробурчал расстроенный завтраком ребёнок.       «Ещё чего придумал!» — чуть было не возмутилась Рюва, но не стала ничего на это отвечать сразу — формулировку стоило как следует обдумать.       — Нет? — ещё больше от её молчания сник сын.       Кадзуха чинно пил чай, наблюдая за тем, как она раздражённо постукивает пальцами по столешнице. Предатель.       Рюва подпёрла щёку рукой, смотря на сына невидящим взглядом, и принялась мысленно взвешивать все за и против.       Полчаса спустя, стоя в департаменте по делам граждан, она чувствовала себя так, будто совершает самую большую ошибку в своей жизни. Она надеялась услышать «вам придётся подождать в очереди ближайшие сто лет» или «возвращайтесь когда-нибудь никогда, мы заняты», но как оказалось, если ты не планируешь торжественной церемонии, то получить нужную бумажку можно в течении трёх дней со дня момента подачи заявления.       Это была катастрофа.       В этот же вечер, когда ребёнок неохотно улёгся в кровать, Кадзуха отвёл её поговорить в небольшой садик у гостиницы.       — Я могу тихонько отозвать заявление завтра. Тебе не нужно подписывать документы, если ты этого не хочешь, только потому что Кинха…       — Обязательно, — резко оборвала его Рюва, не желая слушать длинные увещевания. — Я не стану его обманывать. Никакого «отозвать».       — Для того, кто был против моего присутствия в доме, это слишком резкое изменение мнения. Ты уверена, что после не пожалеешь об этом решении?       — А у вас что, разве нет разводов?       — Есть, но…       — Ну и всё.       — Понятие полумер тебе, похоже, не знакомо, — сделал вывод он.       — Ты просто ни разу не видел детскую истерику, — поёжилась Рюва. — Предпочту не провоцировать истерики там, где этого можно избежать. Кинха, может, и кажется лапочкой, но он всё ещё ребёнок. То, что можем понять мы, не в состоянии понять он. Его мир работает не так, а с реальностью ещё предстоит подружиться. К тому же, из-за бабушки, и моей пассивной позиции, он просто не в состоянии сейчас осознать, что семья может выглядеть не так, как у всех. Думаешь, почему я собиралась рассказывать ему о том, что его отец на самом деле о нём не знает, лет в восемь, а лучше в десять? Сейчас его единствееной реакцией было бы «мам, ты всё врёшь!» или «ненавижу тебя».       — Тогда он обиделся бы, что ты лгала ему всю его жизнь.       — Перебесился бы. Глядишь, к этому возрасту и сам начал бы обо всём догадываться — мимо деревни ходит много людей, и все они не прочь поболтать.       Кадзуха осуждающе поджал губы, но вместо того чтобы озвучить своё мнение вслух, неожиданно сменил тему.       — В день нашего знакомства я рассказывал тебе, что мой род — вассальный род клана Камисато. Информация о смене моего семейного положения непременно будет доведена до сведения его главы, как только поступит в Инадзуму.       — Ну и? Опять потребует вернуться?       — Я опасаюсь, что этим он не ограничится.       — Что, лично возвращать приедет? — не удержалась от сарказма Рюва.       — Этого я бы опасаться не стал.       — Тогда что?       — Он вполне может организовать серию несчастных случаев, которые вынудят нас вернуться. И никто ничего не докажет.       — Хочешь сказать, я могу лишиться своей чайной? — насторожилась Рюва.       — Насколько мне известно, как правило, Аято-сама воздерживается от порчи чужого имущества, если есть иные пути воздействия.       — А они есть?       — Уверен, он найдёт их, если ему будет нужно.       — Разве не ты хотел от всего отказаться и играть со мной в семью? Чего теперь отговариваешь, когда я собралась брать твою фамилию, не подумав о возможных последствиях?       — Я уже говорил: я не собираюсь вводить тебя в заблуждение, и намерен исполнять свои обещания. Я не хочу давать тебе поводов после обвинить меня в том, что я обманом заманил тебя в Инадзуму. Поэтому я хочу, чтобы ты ещё раз обдумала своё решение.       Рюва внимательно вгляделась в его лицо, услышанное действительно заставило её сомневаться. Она могла бы заподозрить, что это хитрый ход, ради того чтобы втереться к ней в доверие, но… она не была настолько сильно склонной к паранойе. К тому же она всё ещё помнила его услышанные попытки объяснить сыну ситуацию, услышанные ещё в деревне.       Если бы он говорил это специально, зная, что она слушает, Кинха бы его сдал. Или задал бы прямо в процессе разговора вопрос из разряда «а раньше ты говорил по-другому-у-у». Его умению говорить неудобные вещи можно было только позавидовать. В данный момент он относился к тому типу детей, про которых можно было сказать «болтун находка для шпиона». Он с детской непосредственностью мог выложить вообще всё, что за день видел, даже то, о чём его просили не говорить, потому что «маме нужно всё рассказывать». Повзрослеет, конечно, и перестанет, но сейчас это было очень даже удобно. Первый месяц она дотошно расспрашивала его перед сном о том, что Кадзуха ему говорит и как себя ведёт — благо, ребёнок был только рад по сто раз рассказывать одно и то же, и буквально захлёбывался от восторга.       Несмотря на сомнения, заявления Рюва всё-таки не отозвала. Следующие пару дней позволили ей убедиться в том, что сын этого не оценит. Что ж, в принципе, чайная по документам всё ещё была её, на ребёнка Кадзуха прав не получал — для этого, как оказалось, нужно было подавать отдельное прошение, чего она, естественно, делать не собиралась. Фамилию она могла сменить ему на желаемую по запросу легко, но подписывать бумажку с «усыновлением» отказалась. Кадзуха воспринял это с философским пофигизмом и не сказал ни слова. Ей, в принципе, было все равно, что он об этом думает — на данном этапе жизни так ей было спокойнее.       В день отъезда Рюва получила проклятое свидетельство о регистрации брака и новую запись в своём местном «паспорте», который больше походил на удостоверение личности. А она ведь ещё смеялась, когда в первый раз увидела строчку «фамилия по мужу» под «фамилия семьи». Ей даже новой бумажки не выдали. Просто внесли в учётную книгу в строчку с её именем фамилию мужа и вписали эту самую фамилию в свободную графу на личной бумажке. Всё. Эти канцелярские крысы могли дать фору в продуманности всем правительственным учреждениям современности! Это из-за этого Ли Юэ называют страной контрактов?..       Рюву не покидало ощущение, что в будущем она сильно пожалеет об этом своём решении.