Сорок недель до лета

Неделя вторая (2ч.) 29 окт., 03:48 PM @oatboy: [привет] @oatboy: [не спишь?] @gerardway: [не сплю] @gerardway: [привет] Oat Boy набирает сообщение… @gerardway: [что-то случилось?] @oatboy: [скорее всего, меня сегодня опять не будет] @oatboy: [но Мэди устраивает вечеринку на хэллоуин] @oatboy: [пойдёшь?] @gerardway: [боюсь, меня не приглашали] @oatboy: [ну вот] @oatboy: [считай, что я пригласил] Я заканчиваю красить лицо и натягиваю капюшон чёрной худи. Так жаль было расстраивать Майки: он хотел пойти со мной пугать соседей и выпрашивать конфеты, как мы это делали каждый Хэллоуин. Пришлось сказать, что у него теперь скучный взрослый брат, который ходит на вечеринки. — В кого это ты вырядился? — Захлопнись, Боб. В последнее время он стал слишком назойливым. Я встретил Боба пару лет назад. Вроде бы, долгий срок, но к этой занозе в заднице невозможно привыкнуть. Грузный и невысокий, с короткой стрижкой и рыжей бородой, Боб имеет обыкновение умничать, язвить, отпускать самые мерзкие и неудобные комментарии и в целом вести себя по-скотски. Возможно, именно его характер стоил ему зуба. Или жизни? Боб, как и Мара, не говорил о том, что его убило, а я, честно говоря, и не спрашивал. — Это черепок с его любимой футболки, глупенький, — терпеливо объясняет Лу. Она сидит на подоконнике и покачивается из стороны в сторону в свете розовато-сиреневых лучей солнца. — Всё-то ты знаешь, малявка. — Да уж побольше твоего! — Лу, не груби! — обрывает её Агнес. Она смотрит на меня с какой-то растерянностью и тревогой, — Джерард, мальчик мой, разве это обязательно, — рисовать на своём лице такие ужасы? Ты же у нас такой симпатичный мальчик… Я хотел бы взять её за руки и чмокнуть в морщинистую щёку, но могу только с теплотой улыбнуться. — Агнес, ты слишком добра ко мне. — Но Джерард… — Всё, мне пора идти. До скорого! Сегодня я попросил их не ходить со мной. Вечеринка, пьянствующие подростки, громкая музыка, — кажется, всё это не для них. Я не хочу нравоучений от Мары или Агнес, Лу — слишком мала, а Боб… Боба я просто видеть не хочу. — Ма-ам, я пошёл! — Хорошо, солнце! Звони, если что! Люблю тебя! — И я тебя! На улице свежо, ветер гоняет по земле пыль и мелкий мусор, шумит в ветвях деревьев. Я на ходу застёгиваю куртку и повязываю шарф: Мэди Рамзер живёт в нескольких домах от меня, но мёрзнуть всё равно совсем не хочется. Прячу руки в карманы. Улица к празднику преобразилась: повсюду ужасающие тыквенные фонари, искусственные паутины, черепа, кости и лампочки, тут и там уже снуют дети в костюмах чёртиков и привидений. Солнце уступило место убывающей луне. — Эй, незнакомец! Я поворачиваюсь на голос и вижу Джоша Каца. Агнесс, наверное, была бы довольна его костюмом: никаких черепов, рогов или чего-то ещё «сатанинского». Джош нарядился обезьянкой. Я смотрю на его полное восхищения лицо, улыбающееся во все тридцать два, и краснею под гримом, думая: «Не надо, пожалуйста, Джош». Я знаю, что мой костюм — полное дерьмо. Даже самая искренняя из твоих улыбок не переубедит меня, какой бы красивой она ни была. Он подходит так близко и разглядывает меня почти вплотную. — Вау, молодой человек, вы с какого кладбища? Я хотел бы купить там землю! Смеюсь и краснею ещё гуще. Джош Кац флиртует со всеми друзьями, я не раз видел, как они разыгрывали шутливые сцены ревности или шлёпали друг друга по заднице, подкалывали: «Детка, зачем тебе тиндер, если у тебя есть я?» Для него это просто шутки. Я понимаю это слишком хорошо, но всё равно смущаюсь и не знаю, как отвечать на них. — Ты ещё жив, — бормочу я занудно. — Это пройдёт, — подмигивает Джош, а у меня всё холодеет внутри. Ради приличия испускаю смешок, но он выходит каким-то нервным. — Да. Ты прав. Ну что, идём? — Да, конечно! Нам туда! — он указывает на двухэтажный дом метрах в ста пятидесяти от нас и сбавляет шаг, чтобы я поспевал за ним, — Ты раньше бывал на вечеринках? — Нет, но, думаю, в них ничего необычного, да? Еда, напитки, какие-то развлечения, типа настолок или алкогольных игр, людей куча… — я прерываюсь, когда замечаю, что Джош остановился. Он стоит чуть впереди меня и смотрит даже не в сторону дома, а просто вдаль, без тени улыбки на лице. Я что-то не то сказал? — Слушай, а ты вообще хочешь туда идти? Не понимаю вопроса. Я сказал что-то глупое, Джош? Ты жалеешь, что позвал меня и хочешь отделаться? Я чувствую вдруг такую слабость и обиду, словно на меня накричали, а в следующую секунду — злость. — Не знаю, — цежу сквозь зубы, изображая спокойствие, — Может, мне там не место? — Я имею в виду, — Джош поворачивается ко мне с таким виноватым видом и надеждой в глазах, что я моментально забываю, на что сердился, — может, мы не пойдём туда? Погуляем вдвоём. Или, если хочешь, можем завалиться ко мне домой, мама наготовила всяких сладостей… — он осекается, — Я пойму, если ты откажешь. Смотрю на него в ступоре секунд пять. Он, наверное, вспомнил, что кто-то будет на вечеринке? Кто-то, с кем он не хочет видеться? Не собираюсь лезть в душу и спрашивать, потому просто качаю головой. И киваю. И добавляю: «Да. Нет. То есть, в смысле, да, давай погуляем». Сконфуженное выражение на лице Джоша сменяется благодарной улыбкой. — Супер! Хорошо, куда пойдём? В каких склепах нынче отвисает самая элитная нечисть? Я смеюсь и кидаю взгляд на милейший костюм обезьянки. — А ты впишешься? Джош Кац смотрит на меня с вызовом. Уже через несколько минут мы стоим в канцелярском магазине (понятия не имею, зачем, и Джош не говорит мне, а только загадочно улыбается). — Конфеты или жизнь! Милая молодая девушка за прилавком театрально пугается и угощает нас леденцами. — Только много конфет не лопайте, мальчики! Испортите зубы! Клятвенно обещаем съесть только по одной и выходим из магазина с чёрным маркером. — Рисуй! — заявляет Джош, вручив мне маркер и закрыв глаза. — Что рисовать? — Кресты рисуй! — Ээ… типа как распятия? Джош открывает глаза, чтобы посмотреть на меня, как на дурачка. — Нет, обычные кресты, вот такие, — он скрещивает руки, чтобы до меня наконец дошло. — А-а! Я придвигаюсь к лицу Джоша Каца и аккуратными линиями зачёркиваю его глаза. Так странно касаться его щёк пальцами. Это слишком интимный жест для меня, человека, который вообще очень редко кого-то трогает. Это странно. — Ну вот, — любуюсь результатом проделанной работы, — А зачем это?.. — Ну как же?! — не открывая глаз, Джош высовывает язык на бок, — Теперь я дохлая мартышка. Я смотрю на этого полудурка и смеюсь, как пришибленный. — Ты удивительный… — Так что, мы идём на кладбище? — Какое ещё кладбище? — Вудлендское, конечно! — Вудлендское?.. — приступ смеха снимает, как рукой, — Но там же водятся… — Призраки! — Наркоманы, Джош. Там уже лет пятьдесят никого не хоронят. Если мы там и встретим нечисть, то она будет вполне живая и выдаст нам люлей. — Да бро-ось! — Джош приобнимает меня за плечи и разворачивает в сторону Бреннер Стрит, — Тем более, здесь идти минут пять. Если что, мы просто вернёмся домой, ладно? Да не знаю я! Тебе что, жить надоело, Джош?! А, ну да. У Вудлендского кладбища не лучшая репутация. Это Богом забытое место, поросшее бурьяном, погрязшее в мусоре и облюбованное всех сортов сомнительными типами — от вандалов до сатанистов. У меня нет абсолютно никакого желания идти туда. Но что же это?! Кажется, мои ноги сами несут меня! Господь Иисус Христос, как же я себя ненавижу. Растущая луна стеснительно выглядывает из-за облаков, проливая на город тусклый голубоватый свет, а я и Джош Кац идём по Роуз Стрит, разглядывая полуголые жёлтые деревья, увешанные оранжевыми гирляндами. — Конфеты или жизнь! — путь нам то и дело преграждают детишки, а мне даже нечем угостить их. Выручает Джош, до краёв набивший сладостями обезьяньи карманы. Он шутит и смеётся с малышами, словно ему самому нет ещё и десяти. — Счастливого Хеллоуина, детка! Ты у нас кто сегодня? — Я пират Джон Сильвер! Р-р-ра! — малыш лет шести угрожающе размахивает игрушечной саблей и скалит зубы, а Джош подыгрывает ему, хватаясь за сердце и чуть ли не падая в обморок от ужаса, — А вы кто? — Это Джерард — он злобный колдун вуду, а я его помощник, которого он поднял из мёртвых! — для пущей убедительности Джош закрывает глаза и вываливает язык набок. — Вау, круто! Получив свою порцию конфет, маленький Джон Сильвер скрывается за поворотом, а мы оказываемся перед густыми зарослями кустов и деревьев, из которых торчит невысокий заборчик. — Здесь написано «Частная собственность»… — бормочу я в спину Джошу, чей обезьяний силуэт уже скрывается в листьях, — Ладно. Понял, — окончательно простившись со здравомыслием, я следую за ним. После первых же десяти шагов я чуть не выкалываю себе глаз, столкнувшись лицом с веткой. Под ногами что-то шуршит и хрустит, я почти ничего не вижу, и только стараюсь не потерять из поля зрения худую фигуру в костюме, продирающуюся сквозь дебри впереди меня. Наконец Джош останавливается. Я врезаюсь в его спину, вываливаясь из кладбищенских джунглей, но каким-то чудом мы умудряемся устоять на ногах. — А здесь… атмосферно, — Джош осматривается, прохаживаясь по высохшей траве — местами притоптанной, а местами доходящей ему до икр. Тут и там из земли вырастают серые могильные камни, — Конрад Хеблер… тут сказано, он погиб в гражданскую войну. Тысяча восемьсот сорок восьмой — тысяча девятьсот девятый, — читает Джош вслух на одном из надгробий. — Этой могиле уже… — Сто один год. Кладбище вовсе не кажется зловещим, совсем наоборот. Или, может, это я так привык к мёртвым? Но здесь спокойно. Я вспоминаю жуткие истории Боба о призраках, забывших, кем они были, обезумевших от тоски и стенающих неустанно, приложившись спиной к своим могильным плитам. Кажется, я их понимаю. Иногда тоже хочется просто остановиться посреди улицы, бросить всё, сесть на землю и что есть мочи завыть. — Эй, малявки! Растерявшись от неожиданности, я запинаюсь о могильный камень и падаю лицом в землю. Чувствую металлический вкус во рту. — Джерард, ты как? Идти сможешь? Пора сматываться! — я слышу взволнованный голос Джоша и чьи-то быстрые шаги по хрустящей сухой листве, — Вставай! — он дёргает меня за руку, и я поднимаюсь почти на автопилоте, — Бежим, скорее! Шаги позади нас приближаются, а я, зажмурившись, бегу сквозь ветки за Джошем, не разбирая дороги. Он так крепко сжимает мою руку, что даже больно, но я понимаю: это чтобы случайно не потерять меня в зарослях. На щеках уже горит несколько царапин от веток. Помимо всего прочего, я умудряюсь на бегу врезаться лбом в дерево и стесать себе пол лица, но почти не замечаю этого под адреналином. Кто бы ни бежал за нами, от него мы получим сильнее (если, конечно, вообще выживем). Когда дебри, наконец, редеют, мы вдвоём вываливаемся на дорогу, перелетев через тот несчастный заборчик с табличками. Кажется, нас больше не догоняют. Я поднимаюсь первым и помогаю Джошу встать, попутно отряхивая его подранный костюм, хвост от которого, кажется, остался на одной из веток. Коричневая штанина разорвалась на коленке, и та кровоточит, перемазанная в пыли. — Ты в порядке? — спрашиваю я неуверенно. Сердце всё ещё колотится в груди, и я чувствую, что на моём лице какое-то месиво из краски, крови и грязи. Джош смотрит на меня с ужасом, — Меня не спрашивай, потому что я — точно нет. Мы стоим посреди улицы, грязные, окровавленные, такие потрёпанные, словно попались стае разъярённых собак… и смеёмся. Смеёмся, как два сумасшедших. Джош снова берёт меня за руку, и мы уносим ноги с Роуз Стрит, чтобы наш гиений хохот точно никто не услышал. Может, это был и не лучший Хэллоуин в моей жизни, но точно самый памятный.