Сорок недель до лета

19 ноя., 13:32 PM @corpsebridemonkey: [привет] @corpsebridemonkey: [уроки закончились?] @voodoodude: [да] @voodoodude: [привет] @voodoodude: [мистер Уэлдон уже возмущается, что тебя вечно нет] @corpsebridemonkey: [да нахуй его] @corpsebridemonkey: [он всегда найдёт, на что повозмущаться] @corpsebridemonkey: [мужика ему надо нормального] @voodoodude: [ахахахах] @corpsebridemonkey: [ты забыл у меня шарф вчера] @voodoodude: [блять] @voodoodude: [я утром дома все углы обшарил] @voodoodude: [могу его сейчас забрать?] @corpsebridemonkey: [да, но вообще] @corpsebridemonkey: [есть идея получше] @voodoodude: [?] @corpsebridemonkey: [я уже одеваюсь, ща вылечу тебе навстречу] @voodoodude: [окей] @voodoodude: [ловлю] Предельно ясно: Джош снова что-то задумал; неясно пока, что именно. Я доверяюсь ему с лёгкостью и просто жду. Вчера мы сходили на новый фильм о Гарри Поттере. По пути из кинотеатра я читал Джошу длинную лекцию о вырезанных сценах, персонажах и целых сюжетных линиях, без которых фильм превратился в странный салат из разрозненных событий и кадров. — Поверить не могу, что Скримджеру отвели… сколько, минуты полторы экранного времени? — Наверное. А Скримджер — это кто?.. — так я понял, что книг Джош не читал. Я рассказал ему о Скримджере, Пие, Аберфорде, о том, что сцены с пожаром в шестом фильме вообще не должно было быть, о завещании Сириуса и о том, где пропадал Добби. Джош заверил, что всё это безумно интересно, но книги прочесть не обещал. — О, кстати, а на каком ты факультете? — Да чёрт знает. — В смысле, ты не проходил тест? — Какой ещё тест? Теперь настала очередь Джоша просвещать меня. Естественно, мы потащились к нему домой проходить этот тест на факультет Хогвартса. Меня распределили на Слизерин. — Жаль, — вздохнул Джош, — думал, мы оба будем на Рэйвенкло. — Не расстраивайся. Мы бы всё равно учились в одном классе, лопали сладости в общем зале и ходили гулять в Хогсмид. Джош потом написал мне и мы ещё до глубокой ночи фантазировали о своих приключениях в мире магии и волшебства. Мне стало до жути интересно предложить тот же тест своим призракам. Лу и Агнесс, как водится, не явились. Мара тест прошла и попала на Хаффлпафф (что вообще не удивительно). Что до Боба, то тест он проходить отказался, назвав его «чушью для полудурков». Мы с Марой единогласно распределили его в тюрьму Азкабан. Я делаю глубокий вдох, позволяя запаху осенней сырости и преющих листьев наполнить дыхательные пути. Мне спокойно. Я рад возможности увидеть Джоша. Погода вполне приятная, и я бы не прочь пройтись. Холодно только. Тонкие лучи солнца расстилаются золотистыми тропинками для малюток-овечек, гонимых ветром через пустынное синее пастбище, но до земли им уже не достать. Я по-грифьи вжимаю голову в плечи, пытаясь спрятать шею в коротком воротнике; порозовевшие от холода руки растёр и убрал в карманы. — Ну вот, вылитый пингвин, — умничает Боб. Я окидываю взглядом его растянутую футболку непонятного цвета, клетчатую рубашку с коротким рукавом и потёртые синие джинсы. — Говорит мне ковбой из фильма Горбатая Гора. Круглое лицо Боба выглядит озадаченным. — Это что ещё за фильм такой? Какая-то новомодная заумная хрень? Мара тихонько фыркает за моей спиной и отводит взгляд, стоит мне обернуться. — Нет, это фильм о высоком, Боб, — бормочу я, щурясь. Вдалеке ярким пятном вырастает оранжевая куртка Джоша и его лохматая шевелюра. — О чём это? — О горе. Под хихиканье Мары я ухожу вперёд. Сконфуженный Боб не движется с места (кажется, у него сбой системы), а Мара нагоняет меня и заговорщицки шепчет на ухо: «Эй, а не рано тебе смотреть такие фильмы?» Я неловко фыркаю. — Не рано. Только я бросил на середине. Не понравилось. Мара смотрит на меня так, словно я сообщил, что крокодилы летают. — Вот как. А почему? — Да чепуха какая-то, если честно. Это разве любовь? Два дурачка деревенских поскакали по горам, как козлики, один другого, считай, изнасиловал, потому что присунуть некому, не овцам же. И всё, понимаешь ли, жить друг без друга не могут. Ненастоящее это всё. Неестественное. Я им не верю. — Да? — отзывается Мара бесцветным голосом, — Можно подумать, ты что-то знаешь о любви, — лицо у неё бледное и потерянное. Я не успеваю подумать о том, что сказал не так: Джош подлетает ко мне и едва не сбивает с ног. — Привет! — он обнимает меня так крепко, а я, как всегда, в замешательстве. Стою, впитываю тепло и дышу. Джош пахнет сигаретами. Он курит много и часто, и концентрированный запах табака, въевшийся в густые тёмные волосы, сам по себе действует как затяжка. Постепенно я привыкаю к его тактильности. Поначалу она выбивала из равновесия очень сильно, и я дёргался, когда Джош неожиданно клал руку на моё колено или уставший прислонялся головой к плечу. Потом я принял это как часть его натуры. Джош Кац любит сыпать шутками и комплиментами, смеяться и прикасаться к людям; любит улыбаться и быть причиной улыбок. — Привет, — бормочу куда-то в его ключицу, — удивительно, как ты мне рёбра ещё не сломал. — И не говори, — фыркает Джош, отстраняясь. Он разглядывает моё лицо с оценивающим прищуром, кончики тонких пальцев ощупывают щёку в том месте, где ещё недавно красовалась гематома, — Ну смотри-ка, всё зажило… — с самого Хеллоуина Джош подрабатывал штатным лекарем. Всё это время я как мог прятался от внимательных карих глаз с этим их страдальческим виноватым выражением. Джош извинялся — не раз, не два и не десять. Признаться, мне порядком надоело его извинять. Выяснилось, что включить язву и превратить эту ситуацию в фарс — куда более действенная стратегия. — Некудышный из тебя киллер, — с упрёком резюмирую я, — в другой раз выбери способ понадёжнее. Джош закатывает глаза и громко цокает языком. — Много ты понимаешь! — Между прочим, по матери я на четверть итальянец. Кто сказал, что в моём роду не было мафии? — Ну ничего себе новости! Так те ребята с кладбища не прибить нас хотели, получается, это они прознали, что ты мафиозный дон, пытались познакомиться, бедняги. В следующий раз пойдём, надо будет поздороваться. — Если наш маршрут хоть раз ещё приблизится к Вудленду, я расценю это как покушение, клянусь тебе. Я в полицию пойду. Джош смеётся, достаёт из кармана шарф и накидывает на мою шею. — Обещаю, теперь развлекаемся только безопасно, — он не смотрит на меня, ковыряется с узлом на шарфе, стараясь затянуть не слишком туго, но эта фраза, сказанная так тихо и интимно, с лёгкой полуулыбкой, делает со мной что-то странное. Очередная двусмысленная шутка. Джош их любит, я уже привык. Но от этого взгляда, быстро брошенного на меня исподлобья, всё равно вспыхиваю и мгновенно теряюсь. Дружба — это неловко. Я не знаю, должно ли всё развиваться так стремительно. Наверное, мне это на руку, а Джош… кажется, в этом весь он? «Живи быстро, умри молодым» — вот он Джош Кац, ходячий девиз старых рок-н-ролльщиков, яркая вспышка, выстрел, зажжённая спичка, его сияние так завораживает, и только я один боюсь лишний раз моргнуть или отвлечься, зная: ещё немного — и он догорит. Иногда он позволяет забыть. В моменты, когда тащит домой после уроков, чтобы обработать мои синяки и ссадины; в моменты, когда мы выбегаем покурить на перемене и забываем вернуться в школу, уходя гулять; в моменты, когда среди ночи внезапно звонит, зная, что я не сплю, просит поболтать с ним о любой ерунде и с упоением слушает о том, как мы с Майки сходили в торговый центр… в такие моменты мне кажется, что никто не умеет любить жизнь подобно Джошу. Хочется даже, чтобы он меня научил. Правда потом, оставаясь один, я не могу прогнать из головы образ мальчика, глядящего в ночной потолок с мечтой о смерти. Мальчика, который весь день прячется за улыбками и смехом, а вечером плачет два часа из-за того, что сломал карандаш. В каждой депрессивной песне я слышу теперь Джоша Каца, и мне страшно, если мы не общаемся хотя бы час. Я научился постоянно писать ему. Что-то спрашиваю, рассказываю обо всякой чуши. Скидываю смешные картинки. Что угодно, лишь бы он отвечал. Джош подтягивает меня к себе за край шарфа и сверлит взглядом: — Тут красно-жёлтые полоски, только заметил. Переметнулся, да? — Ч-чего? — ступорюсь в непонятках, но успеваю испугаться, словно в чём-то провинился. — Цвета Гриффиндора, — поясняет он. — А? А! — я мямлю что-то о шарфе, а сам не могу дышать от того, что Джош так близко. Обычно для меня это «слишком». Обычно я отхожу на два шага назад, стараясь защититься, отвоевать кусок пространства, словно люди мне угрожают или могут чем-то заразить. Но сейчас стою, как вкопанный. Всё хорошо, Джош. Я понимаю, что подпустил бы и ближе. У него густые брови, длинные ресницы и глаза очень тёмные; губы приоткрыты так, словно в них замерло несказанное слово. Я до смерти хочу его услышать. — Джи? — Да? — Сестра оставила мне ключи от квартиры и уехала на выходные. Не хочешь прийти с ночёвкой? Я давлюсь собственным вдохом и не знаю, как ответить. Хочу, Джош. Ты ещё спрашиваешь? Естественно хочу. *** Я влетаю в свою комнату прямо в куртке и вихрем прохожусь по всем углам, тут и там подбирая вещи, которые могут пригодиться. Нижнее бельё, сменная футболка, пижамные штаны… интересно, в чём спит Джош? Я внезапно сбиваюсь с маршрута и встаю посреди комнаты, тупо глядя в пол. Так, что мне было нужно? — Уходишь куда-то? — резко вздрагиваю и хватаюсь за сердце, когда за спиной возникает Майки. — Ради всего святого, не подкрадывайся так… — повернувшись, я сталкиваюсь с растерянными глазами — зелёным и карим, глядящими на меня из-за стёкол квадратных очков. — Да, иду на ночёвку к Джошу. — Ты раньше никогда не ходил на ночёвки. Голос Майки звучит очень странно. Но он прав: раньше я не проводил столько времени с друзьями; у меня и друзей-то не было, честно говоря. Может, в детском саду или начальной школе… я помню себя класса с четвёртого. Уверен в одном: с Майки мы всегда были не разлей вода, хотя, возможно, я уделял ему не так много внимания в последнее время. — Ну, всё бывает в первый раз! — я пожимаю плечами и снова пытаюсь собраться с мыслями, — Так, а где… а, вот, — хватаю зарядку для телефона и закидываю в рюкзак. — Джерард, солнце, не забудь зубную щётку! — доносится приближающийся голос матери. Вскоре эффектная блондинка в домашнем халате возникает на пороге комнаты собственной персоной. — Майки, дорогой, ты сделал, что я просила? Брат, замешкавшись, смотрит сначала на меня, потом на неё, и молча выходит из комнаты. Он же не обиделся, да? Или обиделся? Я не понял, но на всякий случай занялся самобичеванием. — Сынок, а как вы будете добираться? Это вообще далеко? — спрашивает мама, проводив Майки взглядом. — Миссис Кац довезёт нас. Это в Джерси-Сити, на берегу Гудзона. Мама вскидывает тонкую бровь и с сомнением кривит губы. — Даже не знаю, стоит ли тебя отпускать… думала, это хотя бы в Ньюарке. Я вздыхаю, бросаю рюкзак, подхожу к маме и кладу руки ей на плечи. По лицу видно: она не собирается ничего запрещать. Переживает — только и всего. Мы с Майки всегда были под боком: не пили, не курили (по крайней мере, она так думала), не ходили на вечеринки. Наш досуг целиком состоял из игр, фильмов и комиксов, и мама не привыкла, чтобы кто-то из нас целыми днями пропадал вне дома. А уж после Хэллоуина она вообще боялась отпускать меня за порог. Чтобы заверить маму, что я не связался с плохой компанией, пришлось познакомить её с матерью Джоша. Женщины оказались почти одного возраста и быстро нашли общий язык. Теперь было неясно, кто чаще пропадал в доме Кацев: я или она. — Послушай, мам. Всё будет хорошо. Обещаю, мы не будем лазить по кладбищам или заниматься чем-то ещё опасным. В восемь вечера будем дома, в девять посмотрим мультики, почистим зубы и ляжем спать. У Донны глаза матери, с неохотой выпускающей птенца из уютного домашнего гнездышка. С лёгкой полуулыбкой она поправляет мне чёлку и гладит большим пальцем по щеке. — У тебя так волосы отросли… ох, мальчики, какие вы у меня уже большие! — Мам, ты меня как на войну провожаешь. Я же завтра вернусь. — Ладно, родной, собирайся, — мама крепко прижимает меня к себе напоследок, а я целую её в лоб, прежде чем взглядом проводить на кухню и закрыть дверь. — Она так мило о тебе заботится. — Мара, чёрт тебя дери, вы меня все до инфаркта довести решили?! — в ту же секунду кто-то нарочито громко чихает под ухом, и я едва не подпрыгиваю на месте. — Чтоб тебя трамваем переехало, отрыжка ты бородатая… Боб покатывается со смеху, а я плюю в его сторону и пытаюсь вернуться к сборам. Вижу боковым зрением, что Мара не сводит с меня глаз. Ей-то ещё чего?! — Джерард… — В восемь дома, в девять — мультики, зубы и спать, да, да, мам, я справлюсь, не маленький уже. Я закидываю в рюкзак ещё один комплект одежды, на всякий случай: зная своё везение, вполне могу неудачно зацепиться или пролить на себя какой-нибудь суп. Мара сидит на письменном столе и нервно заламывает пальцы. — Слушай, мне тоже было пятнадцать, я всё понимаю, — бормочет она, наконец нарушая тишину, — и я тогда тоже не любила нудные наставления от взрослых, но к своим тридцати двум поняла, что обычно они оказывались правы, — Мара говорит очень медленно, словно старательно подбирает слова. — У тебя сейчас чувства хлещут через край, гормоны бушуют, и в этом нет ничего плохого! Юность — это прекрасно. Я только хотела уберечь тебя от безрассудства и напомнить, что, хоть вы и мальчики, не стоит забывать о защите. Бактериальный уретрит — не шутка… — Бактериальный… кто? — я останавливаюсь напротив Мары, неловко поджавшей губы и прячущей глаза, — Мара, скажи на милость, почему ты мне перед дружеской ночёвкой даёшь советы, как перед анальной оргией? — я закидываю собранный рюкзак на одно плечо и намереваюсь вылететь из комнаты, как только дождусь ответа. — О, вы там пехаться собираетесь? Сводить концы с концами? Греховничать?! — возникает Боб, — А можно место в первом ряду? Уверен, это будет уморительно. Я даже не смотрю в его сторону. Жалею, что не могу зарядить чем-нибудь тяжёлым по его мерзкой круглой роже. — Боб, будь так добр, захлопни пасть и упокойся с миром хоть ненадолго! — взрывается Мара. В комнате повисает гнетущая тишина. Я медленно поворачиваюсь к Бобу. Тот с полным недоумением смотрит в ответ. Я понимаю: он тоже не знает, как реагировать. Киваю Бобу на дверь, и тот без пререканий покидает комнату. Неужели он испугался Мары? Хотя тут даже меня в дрожь бросило. Я знаю Мару восемь лет, и ни разу до этого момента она не повышала голос и не злилась на наши с Бобом перепалки. Отступив немного назад, усаживаюсь на край кровати. — Я весь внимание. Мару едва не трясёт. Понятия не имею, как успокаивать мёртвых. До сих пор в моём арсенале были только ободряющие слова, объятия и чай с ромашкой. Спустя секунд сорок Мара прикрывает глаза, расправляет плечи и прикладывает ладонь к груди. — Впервые за столько лет мне так странно… что дыхание не сбито; что пульс не стучит в ушах. Знаешь, что чувствует мёртвый, когда злится? Бессилие. Пустоту такую жгучую, что от неё никуда не спрятаться: затягивает, как чёрная дыра. Хочется кричать, разбить что-нибудь, почувствовать… да хотя бы боль, — голос у неё такой спокойный и отвратительно смиренный. Я почти ощущаю то, о чём она говорит. Почти обнимаю её, почти держу за руку. Мара открывает глаза и снова смотрит на меня ласково, но теперь с неуловимой ноткой безнадёжной скорби по самой себе, — Джерард, я вижу намного больше, чем ты думаешь. Может быть, даже больше, чем ты сам. Я горько усмехаюсь и вздыхаю. — Правда что ли? И что же ты видела? — Вы двое почти поцеловались там, на улице. Если есть фразы, способные бить под дых, то вот одна из них. Меня прошибает белым шумом по всему телу, до кончиков волос и ногтей, как испуганного кота, у которого шерсть встаёт дыбом. Но всё это перебивается одним мерзким чувством. — Ты что, следишь за мной? — чувством, что моё доверие предали. Мара опускает глаза в пол и закусывает губу. Что-то тёмное поднимается во мне от живота к груди и расползается по всему телу. — Я просто за тебя переживаю, Джерард, ты… Мышцы напрягаются до предела, челюсть сжимается, сердце скачет по грудной клетке, как бешеный пёс. — Довольно с меня этого бреда, — Мара поднимает взгляд, и я смотрю прямо в её глаза — серые, как грозовое небо, готовое вот-вот затопить ни о чём не подозревающий город, — Я не знаю, насколько тебе при жизни везло или не везло с парнями, но ты явно перечитала сопливых романов и пересмотрела фильмов о крепкой мужской любви. Вот только моя жизнь — не романтический сюжетец. Я не намерен подыгрывать твоим фантазиям и проживать за тебя жизнь, которую ты потеряла. Я хватаю рюкзак, встаю и выскакиваю из комнаты, громко хлопнув дверью. Мне страшно. Я сам готов залепить себе пощёчину за всё сказанное и ни секунды не уверен в том, что прав. Я видел в ней то же, что в себе. Ту же черноту. Ту же боль, обиду и ярость. Хочется вернуться, сказать, что погорячился, но времени уже нет, и я, держась за остатки гордости, оставляю свою дверь позади. *** — Ну, вот как-то так… Все втроём мы оказываемся в тесной прихожей — я, Джош и Джейн Кац. У Стефани — сестры Джоша, — маленькая, пока ещё не обжитая квартирка: вместо спальни — пустая светлая комната, чуть не до потолка заставленная разного размера коробками; в гостиной — обеденный стол, диван и два стула. Я неловко осматриваюсь, пока миссис Кац заваливает сына инструкциями на все случаи жизни: от нежелательных гостей до падения метеорита. — Обязательно проверяй конфорки на плите, принюхивайся, если почуешь запах газа… — Позвоню 911, а лучше сразу президенту. Мам, я уже оставался один, дом был целый, я — живой. Всё будет хорошо. — И не забудь покормить Лакричку, — вздыхает Джейн с беспокойством на лице. Поразительно, как они похожи: Джош унаследовал от матери широко расставленные глаза, нубийский нос и крупный рот, отчего слегка напоминает лягушонка. Мягкая ободряющая улыбка и тоскливый взгляд, кажется, тоже достались от неё. Джейн отводит глаза, улыбается мне и, напоследок добавив: «Если что — звоните», — закрывает за собой дверь. Джош не обнял её, не попрощался. Мы стоим ещё несколько секунд в гнетущей тишине. — Есть хочешь? — Джош вешает на крючок свою куртку и тянется за моей, затем разувается и идёт в ванную мыть руки. Я прислушиваюсь к своему нутру. Оно в ответ только сжимается от необъяснимой тревоги. Молча качаю головой, — Проходи, садись на диван или куда хочешь, а я пока поставлю еду в холодильник. Есть контейнер супа, хлеб и яйца, — лохматая голова Джоша показывается из-за дверцы холодильника, — Как насчёт пива? Поглощённый своей тревогой, я падаю на диван, как вдруг что-то острое впивается мне в локоть с диким воплем. Я подскакиваю, третий раз за день чуть не родив, и вижу, как чёрный клубок ярости пулей вылетает из гостиной. Джош ошалело смотрит вслед адскому отродью и взрывается хохотом. — Вижу, с Лакричкой ты уже познакомился. — Лакричка… выбрали бы более подходящее имя. Демон Бездны или Чёрная Смерть… Джош достаёт из холодильника две ярко-синих банки, и я отвечаю на его вопросительный взгляд кивком. Да, расслабиться не помешало бы. — Ну, — банка с тихим шипением поддаётся пальцам Джоша, — Марк предлагал назвать её Назгулом. Но он это больше в шутку, чтобы позлить Стеф. Среди его вариантов были ещё Гиннес, Зорро и Бейонсе. А вот Дженни предложила назвать Лакричкой, — будто услышав, что говорят о ней, Лакричка деловито возвращается в комнату, одаривает меня осуждающим взглядом, запрыгивает на коробку напротив дивана и принимается за гигиенические процедуры, — Это тебе вместо телевизора. По пути сюда я выслушал множество историй и про эту кошку, и про сестёр Джоша, и про Марка — жениха Стефани. Миссис Кац в своей семье души не чает, говорит о них при любом удобном случае. Обо всех, кроме мужа. Не знаю, что за история у Джоша с отцом, и, если честно, боюсь спрашивать. Я ни разу не видел его, приходя в гости, не слышал ни слова о нём от Джоша. Мистера Каца будто не существует, и в этом есть что-то тревожное. Меня пугают вещи, о которых Джош молчит. — Эй, ты тут? — он отрывает меня от разглядывания невидимой точки на стене, и я понимаю, что нет. Я не тут. Что-то не так. Не на месте. Словно что-то важное сломано. Я забираю банку из рук Джоша, открываю и залпом выпиваю половину. — Я обидел свою… — бормочу я сдавленно, готовый вот-вот заплакать. В груди разливается тепло, опускается к животу, и тело становится мягким, как разваренные спагетти. Джош так легко говорит о своих родных. У него, наверное, с сёстрами прекрасные отношения. А я, болван, умею только всё портить, — Обидел свою… сестру… — Сестру? — Джош недоумённо хмурится, силясь меня понять, и садится рядом, — Какую сестру, у тебя же брат? — Она мне как сестра, — чувствую, что голос дрожит, и делаю ещё глоток, — Наши бабушки дружат, и она с детства была мне вроде няньки. А сегодня я разозлился и наговорил ей всякого… Господи! — срываюсь и всхлипываю пару раз, а Джош растерянно обнимает меня за плечи, — Она меня не простит… Воу!.. — делаю ещё один глоток и чувствую, как меня ведёт. Несильно, но ощутимо, и я приваливаюсь к Джошу, как к единственному островку стабильности в этой вращающейся комнате, — Извини, голова кружится, — бормочу куда-то в ткань его огромного свитшота. Она пропитана его теплом и запахом и источает безопасность, от которой только сложнее не зарыдать. — Ничего, — голос у него такой тихий и обволакивающий, как мягкое одеяло, — ложись, если хочешь. Моя голова опускается на колени Джоша, и я чувствую себя маленьким ребёнком на руках у взрослого. Будто весь день я боялся пискнуть, копил в себе обиду и боль, а потом меня забрали домой, обняли, позволили разныться и пожаловаться на невкусную кашу и поломанные машинки. Джош позволяет мне молча расплакаться и не рассказывать ему, как я переживаю о том, что теряю Майки; как мне стыдно перед Марой за то, что ударил её по самому больному месту и ушёл, оставив одну; как я боюсь, что у меня ничего не получится, и я его, Джоша, потеряю. Я ввязался во всё это по доброй воле и не жду благодарности. Но мне так страшно… Господи, как мне страшно… Я чувствую, как тёплые мягкие пальцы скользят по коже моей головы и перебирают спутанные отросшие волосы. Джош стирает слёзы с моей щеки и не говорит ничего, но я знаю, что он готов слушать. Кладу свою мокрую ладонь поверх его и слегка сжимаю, а Джош поглаживает холодную кожу большим пальцем. — Прости… — начинаю я и стопорюсь, задерживая взгляд на запястье, выглянувшем из-под влажного от моих слёз рукава. Молчу, но Джош замечает. — Не извиняйся, — он оттягивает рукав, пряча шрамы от глубоких порезов, — у каждого есть предел. Джош вздыхает, будто принимает непростое решение. Пряди моих волос скользят меж его беспокойных пальцев, а я смиренно чего-то жду. — У тебя были причины разозлиться, так ведь? Киваю. Понимаю, что Мара тоже поступила плохо. Но она переборщила с заботой, перешла черту, а я-то стремился навредить ей, использовал её уязвимость, чтобы отомстить. Мы оба не имели морального права делать то, что сделали, но злодей из нас двоих только я. Джош щурится, то ли погрузившись в болезненные воспоминания, то ли подбирая слова. — Я тоже обидел свою семью. Я напугал их. На самом деле, они все меня ненавидят. — Ненавидят? — кажется, я перестал что-либо понимать. Джош не смотрит на меня — разглядывает кошку, стену, вид за окном. Всё так же болезненно щурится. — Я всю свою жизнь был идеальным ребёнком. Родители ссорились, а я не должен был совать нос не в своё дело, не должен был плакать, устраивать сцены, требовать внимания. Нужно было оставаться хорошим, радовать их. Так что я был лучшим в классе, лучшим в музыкальной школе, стремился всем понравиться, всем угодить, со всеми подружиться. Ведь если я буду радовать родителей, у них не будет причин раздражаться, станет меньше ссор. Мама будет улыбаться мне, сёстры будут гордиться. Пятнадцать лет я был любимым сыном, примерным братом, но всё время казалось, что стараюсь недостаточно, — Джош замолкает на несколько секунд, словно борясь с чем-то внутри себя. — Два года назад отец стал задерживаться на работе. Порой не ночевал дома, мог пропасть на пару дней или дольше. «Иногда взрослым нужно своё пространство», — так мне говорили. Я знал: что-то происходит, но правду они скрывали до последнего. Пока не стало ясно: отец ушёл насовсем. Конечно, он навещал нас, заглядывал на праздники, но больше не жил с нами. И вот летом он пришёл на мой день рождения. Я не помню, как это началось, вообще смутно помню тот вечер, но слово за слово, они стали спорить, какие предметы мне лучше брать в новом учебном году, от этого ведь зависит поступление. Отец хотел, чтобы я шёл в ИТ, а мама — чтобы в музыканты, я же «такой талантливый»… кто-то из них неудачно махнул рукой, и со стола упал салатник. Прямо рядом со мной, разбился вдребезги. Тогда меня переклинило. Я выскочил из-за стола, убежал и закрылся в ванной. Потом ничего не помню. Очнулся в больнице с забинтованными запястьями. У них у всех были такие заплаканные опухшие лица… у матери и сестёр. А отец не пришёл. Дженни сказала, он назвал меня психом и смертельно обиделся, — Джош мрачно усмехается. — Я ещё пару месяцев жалел, что выжил. Я смотрю на его лицо — на губы, искривлённые в горькой усмешке, на пустые глаза, похожие на две чёрные бездны, на раздутые ноздри, — и не узнаю его. Джош Кац — солнечный яркий мальчик. У него отличные оценки, полно друзей, он привлекательный, талантливый и забавный, с ним просто не могло такого случиться. Это с ничтожными угрюмыми задротами, вроде меня, подобное происходит. Это мы создаём мрачные музыкальные группы с песнями про страдания, режемся и умираем в двадцать семь. Но не он, не Джош Кац. Это просто в голове не укладывается. Я беру Джоша за руку и крепко сцепляю наши пальцы в замок. — Я бы на их месте не стал тебя ненавидеть. Я думаю, ты хороший сын и чудесный брат, просто… ты прав: у каждого есть предел. Но если тебе вдруг станет плохо, ты можешь на меня рассчитывать. Может, я не лучший советчик и не решу твои проблемы, но… мы всегда можем создать музыкальную группу с песнями про страдания, правда? Лицо Джоша расслабляется, он фыркает и расплывается в печальной улыбке. Смотрит на меня загадочно и молчит. Я понимаю, что отдал бы всё, лишь бы он улыбался. Неужели я настолько пьян? — Курить будешь? — спрашивает Джош, и я пожимаю плечами: почему бы и нет? Мы усаживаемся на край стола у распахнутого окна, Джош вставляет мне в зубы фильтр, поджигает свою сигарету, затем мою. Он курит Ньюпорт — крепкие сигареты с насыщенным ментоловым вкусом, после которых у меня ноги ватные и дрожь в руках, но Джош к ним, кажется, уже привык. Я вытягиваю руку из окна, чтобы стряхнуть пепел, и сигарета вдруг выскальзывает из пальцев, маленькой кометой устремляясь вниз с двадцать пятого этажа. — Руки-крюки… — резюмирует Джош и не успевает сделать затяжку, потому что я отбираю у него сигарету и перекладываю себе в рот. Лёгкие наполняются дымом, а потом его остатки тонкой струйкой вылетают через сложенные колечком губы. Джош смотрит мне в глаза, не отрываясь. Забирает сигарету, затягивается: — Изо рта в рот получается микроб. Не сводя с Джоша глаз, я несколькими глотками осушаю пивную банку. В голове густой колдовской туман, я будто в двух измерениях сразу: в одном я лежу на земле и внимательно слежу за проплывающими по небу барашками, в другом — меня прожигает карими глазами симпатичный худой шатен. У меня не выходит сдержать смешок. Чего он уставился? — А может я не против твоих микробов… — мысленно я хохочу над собой. Что я вообще несу? Сколько градусов в этом пиве? Джош давится сигаретным дымом и заходится кашлем, но его губы искривлены в довольной улыбке. У него всегда были такие яркие губы? Они пухлые, наверное, очень мягкие… — О! — Джош замечает что-то в окне и чуть ли не перевешивается через подоконник. — Чёрт, отсюда не видно, но вон там, — он показывает куда-то за высокие здания, — есть каток. Стефани была так рада, что переехала сюда, и всё ждала, когда каток зальют, а потом подруга позвала на свадьбу — стало не до того. Ты когда-нибудь был на катке? Скривившись, я качаю головой. — Видел бы ты меня в гололёд… жалкое зрелище. Джош смеётся, делает последнюю затяжку, а потом скидывает затушенный окурок в банку из-под пива. — А мне кажется, было бы забавно сходить. Ну, поваляемся немного по льду — подумаешь! Будет весело, — Джош смотрит на меня с такой надеждой, что отказать не выходит физически. Через десять минут мы уже на месте. Затянутая лёгкой дымкой круглоликая луна заняла пост на сумеречном пурпурно-синем небе. У меня подмерзают щёки и нос, на руках порозовели костяшки. Своих коньков у нас, конечно, нет, так что приходится платить за прокат. Оказывается, замёрзшие и непослушные от опьянения пальцы — бесполезный инструмент в вопросе шнуровки, так что Джош, сжалившись, вызывается помочь. Я отстраненно наблюдаю за его красивыми худыми пальцами, возящимися с моими шнурками. — Ты в адеквате? Ехать сможешь? — интересуется Джош, а я в ответ только хохочу. Я бы и трезвый не смог, что за вопросы. — Ты стоял на коньках когда-нибудь? — Ни разу в жизни. С этими словами мы выходим на лёд. Ноги, не слишком слушавшиеся меня даже в обычной обуви, тут же разъезжаются, и я с истерическим хохотом распластываюсь по льду. Джош бросается поднимать меня. Секундой позже мы лежим уже оба. Люди косятся с осуждением, а нам плевать. Мы смеёмся. Мы живы. Счастливы. Держась друг за друга, поднимаемся на колени, затем на ноги, и Джош провожает меня до бортика, в который я вцепляюсь мёртвой хваткой. Фонари по периметру уже украсили к рождеству, обмотав золотистой мишурой и гирляндами из белых лампочек. На одного из каменных слонят по ту сторону бортика кто-то нацепил красный колпак. Люди пришли сюда семьями, на льду видны счастливые парочки, не отпускающие рук друг друга. А я стою у бортика и наблюдаю за Джошем: его мотает из стороны в сторону и распирает от смеха; он как новорождённый жираф на этих коньках — такой же неловкий и очаровательный. Отчаянно старается не рухнуть, и, — удивительно! — у него даже получается. Джош скользит в мою сторону; я рефлекторно жмурюсь и выставляю руки, понимая, что он не сможет затормозить. Нетрезвая тушка врезается в меня с хохотом, а потом ни с того ни с сего целует в щёку. — Обслюнявил меня! — фыркаю я смущённо и вытираюсь рукавом, — Говорил, что никогда на коньках не стоял, а сам вон чего! — Ну, на роликах я умею, а это почти то же самое! Ещё раз пять придём — и научусь! Джош неловко разворачивается и снова пытается разогнаться, а я всё ещё тру лицо, горящее его поцелуем. Скулы болят от улыбки. Не ясно, чем я больше пьян: банкой некрепкого алкоголя или почти осязаемой густой атмосферой праздника, источаемой украшенными фонарями, льдом и задыхающимся от счастья Джошем. Всех с наступающим новым годом и весёлого рождества! В паре метров от меня Джош теряет равновесие и начинает падать, а я тут же срываюсь к нему, чтобы поймать. Бум! Лёд уходит из-под ног. Приземляюсь на вытянутую руку, проносятся перед глазами цветные пятна шарфов и шапок, и мир вокруг на мгновение темнеет от резкой вспышки боли. — Ах ты ж блять! — я, кажется, слышу обеспокоенный ропот вокруг. Первый рефлекс — подняться, отряхнуться и сделать вид, что ничего не было, но даже пьяный я понимаю, что затея дурацкая. Всё вокруг немного вращается. Где Джош? Где я? Чувствую, как чужие пальцы обхватывают ладонь (видимо, чтобы помочь подняться), дёргаюсь и едва не вою. — Тихо-тихо, что такое? Где болит? — обеспокоенный голос Джоша звучит где-то совсем рядом. — Вот и всё, ребятки, — помогая себе другой рукой, сажусь на льду и аккуратно закатываю рукав, разглядывая ушибленное запястье, — Как думаешь, перелом? — Сплюнь, — бормочет Джош отстранённо. На этом мы понимаем, что пора домой. *** По возвращении с катка Джош такой поникший, словно я не руку ушиб, а, сломался пополам, как минимум. Весь вечер суетится вокруг меня, повторяя, что твой попугай: «Надо позвонить родителям или в скорую. Джи, у тебя рука синяя, так и должно быть? Сильно болит? Тебе принести что-нибудь, пока магазины открыты?» Кажется, ещё немного, и он предложит мне свою руку поносить. Я не уверен, что отказался бы: боль в запястье просто адская. К моменту, когда мы ложимся спать, оно уже тёмно-фиолетовое, и оттенок расползается на ладонь. — Джош? — Мм? — Не спишь? — Нет. Мы лежим в темноте, нарушаемой лишь голубоватым сиянием луны, подглядывающей в окно. У Джоша голос такой негромкий и, похоже, разочарованный. Я мнусь и не решаюсь продолжить диалог: мне стыдно. Уверен, Джош не таким представлял себе этот вечер. — Слушай… извини. Знаю, я ходячая катастрофа. Надо было мне сначала подумать, а потом… Джош встаёт на постели и резко разворачивается ко мне. — Не смей извиняться, ты ничего плохого не сделал. Это я тебя вечно втягиваю в неприятности. Ты уже второй раз пострадал из-за моей идиотской затеи, и если кому надо было вначале подумать, а потом делать, так это мне. Прости, — выдыхает он с таким лицом, словно его сейчас вывернет от происходящего. В темноте нахожу его руку и накрываю своей, левой. — Эй, на катке было весело. И я сам согласился. А то, что я так упал, — случайность, не больше. На катке все падают. А тебе за то, как ты носишься со мной весь вечер, я могу только спасибо сказать. Джош и правда был мне сегодня не хуже родной матери: помог снять куртку по приходе домой; сообразил обвязать руку носовым платком и подвесить за шарф к шее; достал из морозилки кусок лосося, чтобы приложить к запястью; накормил ужином. Последнее, кстати, было непросто: в квартире не оказалось ни микроволновой печи, ни кастрюли, чтобы разогреть суп. Джош его поджарил на сковородке. Есть пришлось левой рукой, но куда деваться: если это правда перелом, то я ещё месяца на два останусь левшой. Чёрт, это ведь никакого Варкрафта и рисования… Джош смотрит так недоверчиво, словно пытается разглядеть в моих глазах неискренность, но, кажется, ничего не находит. Наш диалог прерывает Лакричка: пушистый комочек тьмы запрыгивает на диван сначала где-то в ногах, затем минует их и оказывается прямо у меня на животе, нажимая лапами на все внутренние органы, как на клавиши фортепиано. Лакричка худая, неуклюжая и по форме напоминает контрабас. — Она беременна? — Да, — смягчившийся Джош расплывается в меланхоличной улыбке и чешет бесстыдницу за ушком, — Стеф считает, что у такой красавицы обязательно должно быть потомство. Она раздаст котят друзьям и знакомым, а потом Лакричку стерилизуют. Кошка одаривает нас долгим взглядом, словно пытаясь понять, что мы с Джошем задумали. Не уловив замысла, она тычется мордочкой в мою покалеченную руку, а затем принимается её вылизывать. — Видно, правду говорят, что кошка чувствует, где больное место. Лакричка в ответ заводит моторчик и начинает довольно урчать. Джош усмехается: — Не обольщайся. Ты весь рыбой провонял. — А… ну да. Я наблюдаю за тем, как Лакричка ластится, подставляя голову под пальцы Джоша. Стефани права: она и правда очень красивая. Глаза кедрово-зелёные, мордочка, как у маленькой пумы, а сама чёрная, как безлунная ночь — от носа до подушечек пальцев. Атласная шёрстка расплывается перед глазами, а раскатистое урчание подхватывает меня и уносит прочь, баюкая и покачивая, как на волнах. Я проваливаюсь в кроличью нору. *** Лакричка будит меня среди ночи, потираясь о щиколотки и почти беззвучно мяукая. — Проголодалась? Конечно, её ведь надо было покормить. Я бреду из гостиной в кухню, чтобы отыскать в холодильнике корм, как вдруг замечаю окно, распахнутое настежь. У окна стоит Джош. Сначала я думаю, что он курит, но руки у него пустые, и он стоит неподвижно, вглядываясь в усеянное звёздами лазурно-серое небо. Тишина столь оглушительна, что хочется кричать. Меня пронзает панический страх. Ни секунды больше не раздумывая, я бросаюсь к Джошу и вцепляюсь в него сзади, прижимая к себе худую спину и чувствуя пальцами рёбра через футболку. — Не надо, пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь сделать. Не надо. — Почему? — этот вопрос вонзается мне кинжалом в горло. Больно говорить, больно молчать, больно дышать. Я разворачиваю Джоша к себе и смотрю в его карие глаза — такие пустые и безжизненные, что кровь стынет в жилах. А за окном бездна беспощадной поздней осени. У этой бездны нет ни верха, ни низа, но я знаю одно: если отпущу туда Джоша, то навсегда потеряю. Я хватаюсь руками за его щёки и глажу их пальцами — живые, тёплые, такие мягкие… А Джош всё смотрит на меня и молчит, в глазах ни единой мысли. Я прижимаюсь к его лбу своим, чувствую круглый кончик его носа и губы — мягкие, немного обветренные и оттого чуть шершавые, солёные от моих слёз. Я целую его и растворяюсь в ночи, как звёзды с наступлением рассвета.