Уроки русского

—Значит, немец ты где?—смотря на спину идущего впереди Сталинграда, хитро протягивает Ленинград, как только они втроём выходят из подъезда, и, чуть улыбнувшись, переглядывается с Московским.—Переживаешь? —Так, вы по делам приехали?—резко развернувшись к двум столицам лицом, раздражённо спрашивает Волжский, гневно смотря то на Невского, то на Московского, которые, видимо не ожидали настолько резкой перемены в друге.—Вот и говорите по делу, а не чепуху всякую.—огрызнулся он и, смерив своих собеседников холодным взглядом, направился дальше.—Конечно, я переживаю. Что-то не очень хочется проснуться с ножом в сердце или ещё чего похуже.—недовольно, но уже тише, пробурчал Гриша, спрятав руки в карманах пальто, нахмурился, ибо под пальцы попалось что-то предположительно металлическое, однако он этому значение не придал и довольно быстро забыл про него.—Сами на меня его спихнули, а потом ещё спрашивают... —Ну ладно тебе, подумаешь, как будто мы тебя в концлагерь отправили. Посидишь немного с ним, освоится, и заберём его у тебя.—проговорил Московский, которому это нытьё слегка поднадоело, чего он от Гриши не ожидал, почему кстати выбор и пал на него.—Сколько воплей, как будто... —Так не напоминай об этом, чтобы не слушать.—глянув на Москву через плечо, холодно проговорил Сталинград, после чего, по собственному обычаю, замолчал, ибо он всё, что хотел, сказал. —Миш, а что там насчёт обучения Вильгельма? Ему же надо научиться языку.—невольно оказавшись меж двух огней, тихо спросил Невский, чуть поправив очки, дабы разрядить напряжённую обстановку в их компании. —Саш, вот только ты не начинай, а? И без тебя...—раздражённо рявкнул Московский, за что словил упрекающий взгляд Ленинграда, и хотел было что-то добавить, но его перебили. —Да, Миш, когда ты уже займёшься этим?—с издёвкой протянул следом за северной столицей Сталинград и кинул на Москву короткий, но выразительный взгляд.—Долго мне с ним ещё жестами общаться? —Идите оба лесом, ладно?—недовольно буркнул Москва и прибавил шагу, намного опережая своих собеседников и что-то недовольно бурча под нос.

***

Блаженный и долгий сон, о котором так мечтал бывший Кёнигсберг, был внезапно прерван спустя пару часов мыслью о том, что немец чего-то не сделал. Резко подорвавшись на диване, он, на секунду запутавшись в пледе, соскочил с лежбища и кинулся к своей форме, что сохла на двери. —Да где же он...—по-немецки пробормотал Калининград, судорожно выворачивая карманы военного кителя, и, ничего не найдя, сильно тряхнул его, надеясь, что потерянная вещица откуда-нибудь вывалится.—Что ж такое... Неужели где-то потерял?—встав посреди квартиры, он наконец оставил форму в покое и обвёл с вечера захламленную квартиру долгим взглядом, рассуждая где бы он мог это оставить.—Надеюсь, Гриша не будет против, если я немного приберусь...—тихо прошептал немец и опустился на пол, заглядывая под диван, а после подползая и к креслам, внимательно вглядываясь в темноту, что царила под ними—Да чтоб его... Однако, даже когда половина всех вещей, предположительно, были сложены по местам, а каждая вещичка была внимательно проверена по несколько раз и в итоге аккуратно сложена, что должно было значительно, вроде, облегчить поиск, потеряшка так и не была найдена. Равнодушно игнорируя нарастающую с каждой минутой головную боль, Вильгельм медленно опустился на диван, чувствуя, как начинает ломать кости, и в который раз оглядел всю комнату, списывая всё это на результат охватившего его беспокойства. Запустив руки в волосы, словно обхватив голову, Твангсте судорожно сжал пряди у их основания и прислушался к биению своего сердца, которое, кажется, эхом отражалось от стен почти пустой квартиры. «Как я вообще мог его потерять? Дурак... Нет, знал же, что надо лучше прятать...» От столь неприятных мыслей его отвлекает звонок, который огласил всю квартиру. Мгновенно забыв о своих проблемах, Вильгельм удивлённо уставился в глубь коридора, который вёл к двери и затих. Где-то там глухо звучали голоса, и немец почувствовал, что сердце начало биться ещё громче и сильнее. Тихо, насколько это было возможно, Калининград прошёл к двери и прислушался, прекрасно понимая, что это дохлый номер, и он всё равно ничего не поймёт. —Они спят там что ли?—недовольно пробурчал Челябинск и несильно пнул дверь, наворачивая около неё уже который круг. —Я же тебе говорил, что Москва сегодня заберёт Волжского по какому-то вопросу. Его точно дома нет.—спокойно отозвался Свердловск, стоя недалеко от друга, и устало прикрыл глаза, протяжно зевнув.—Напомни, зачем мы вообще здесь? —Я хочу посмотреть на этого немца. Как он выглядит, и что он вообще из себя представляет.—нетерпеливо потопав носком обуви о каменную поверхность лестничной клетки, проговорил Татищев и ещё раз бесцеремонно пнул дверь. —Так, наверно, Гриша его с собой увел.—сонно проговорил Уралов и оперся на перила, подпирая падающую голову рукой.—А ты разве на собрании не видел? —Нет, я в тот день не приехал.—отмахнулся Челябинск и прильнул к двери, прижавшись к ней ухом и внимательно слушая, что там за ней происходит, однако там не было никаких признаков жизни. —Юр, пошли, а? Мы сейчас на поезд к Ане опоздаем.—проговорил Костя и потянул друга за рукав, оттаскивая того от многострадальной жертвы его ноги. Как только голоса за дверью затихли, Вильгельм тяжело вздохнул: голова просто раскалывалась и отказывалась хоть что-то соображать. Хорошо, что хоть эти незванные гости ушли. Решив, что проще будет как следует отдохнуть, а потом уже на свежую голову дальше искать свою потеряшку, Калининград, чувствуя ещё большую ломоту в теле, добрался до дивана и поскорее забрался под плед.

***

—А вы что тут делаете?—удивлённо вскинул бровь Московский, когда разглядел Татищева и Уралова в тех, кто с ними столкнулся на углу дома. —Юра сказал, что мы едем к Ане, и только потом, когда мы уже тронулись, сказал, что мы поедем через Сталинград, потому что ему хочется посмотреть на Калининград.—недовольно поглядывая на Челябинск, пробормотал Свердловск и помахал остальным рукой в знак приветствия. —Кстати, а где он?—тут же спросил Татищев, любопытно заглядывая за спины парней, дабы найти этого самого Вильгельма. —Дома, где же он может быть.—проговорил Волжский, чувствуя, что как пришло небольшое волнение после слов парней, и хмуро посмотрев на парня, который всё ходил около них и поймав его недоуменный взгляд, добавил.—У меня дома. —Так мы там были, там даже шорохов не слышно было.—задумчиво отозвался Костя и вновь потянул Юру на себя.—Пошли, опоздаем. Ладно, до встречи. —Спит, наверное.—пожал плечами Гриша и кивнул вслед уходящим друзьям, после чего перевёл взгляд на Москву и Ленинград.—Сами дойдете до вокзала или проводить? —Нет, дойдем.—отозвался Московский и свистнул уже довольно далеко отошедшим Свердловску и Челябинску.—Погодите, мы с вами.—крикнул он им и попрощавшись со Сталинградом, они, к счастью самого Волжского, покинули его.

***

В квартиру Гриша зашёл довольно тихо: окликать своего временного постояльца он не стал, ибо тот мог спать. Молча, не сняв пальто, зайдя в гостиную, он, как и предполагал, обнаружил немца на диване, где его, в принципе, и не было видно из-за пледа. Однако мелко дрожащее плечо, что немного выглядывало из под пледа слегка насторожило Гришу. Подойдя поближе к парню, он прислушался: дыхание немца показалось ему слегка сбивчивым, словно оно прерывалось. Сам Вильгельм не спал и прекрасно слышал, что Сталинград пришёл, однако ни сил, ни желания вообще как-либо двигаться не было. И каково было удивление Твангсте, когда на его лоб аккуратно опустилась чужая рука. —Да ты весь горишь.—хмуро, словно боясь напугать, прошептал Волжский, чувствуя, как тыльную сторону пальцев обдало жаром чужого тела.—Все-таки простыл...—тяжело вздохнув, протянул он и убрал руку, окинув гостиную взглядом, отмечая, что некоторые вещи уже убрали.—У меня, наверное, и из таблеток только аспирин... Надо же было этому дождю влить... —Kalt...—хрипло протянул Калининград, чувствуя, что горло тоже успело прихватить за это время и теперь оно тоже нестерпимо болело, словно его кто-то разодрал. —Сейчас что-нибудь найду, полегче станет.—пробормотал Сталинград и, отдав найденный на полке градусник немцу, отправился на кухню, ибо там, если он точно помнит, где-то было несколько таблеток универсального аспирина. Спустя где-то десять минут бесконечного хлопания дверцами и шуршания Сталинград наконец откопал то, что искал и вернулся к Вильгельму, который послушно мерил температуру, тяжело дыша от того, что ему было и жарко, и холодно в один момент. Протянув ему стакан с водой, Волжский молча вытянул руку, и Твангсте, поняв, чего от него хотят, отдал градусник обратно, принимая из рук советского таблетку. —Тридцать семь и девять...—исподлобья глянув на немца, проговорил Гриша.—Не так уж и критично, но это самая поганая температура.—вздохнув, произнес он и вернул градусник обратно на полку, после чего ушёл в коридор. Поставив наполовину пустой стакан на пол, Вильгельм постарался, как можно сильнее закутаться в плед и постараться уснуть, однако о каком сне может идти речь, когда голова просто раскалывалась от боли. —Еinen Arzt?—полувопросительно, всё ещё сомневаясь в правильности своего вопроса, спросил Волжский, не отрывая взгляда от словаря, который, видимо, и уходил искать. —Нет...—сглотнув, отозвался Твангсте, не открывая глаз, и отрицательно помахал, на сколько это было возможно, головой.—Нет.—более тихо добавил он и затих. Волжский внимательно посмотрел на него, наконец оторвавшись от книги, и понял, что тот просто-напросто заснул. Совсем незаметно улыбнувшись, он добродушно хмыкнул и, решив, что времени терять не стоит, потянулся за небольшой стопкой книг, что лежали у его ног.

***

Неожиданно начавшийся сон Твангсте был также неожиданно прерван диким грохотом в паре метрах от него, отчего немец невольно дёрнулся и тут же принял сидячее положение, внимательно смотря на источник звука. —Чтоб эти сапоги вместе с этим тазом...—недовольно рыкнул Гриша, наконец разобрав через что он споткнулся и из-за чего уронил этот несчастный железный таз, который нёс в ванную.—Извини, не хотел будить.—заметив, что это происшествие не прошло даром и что Вильгельм уже не спит, пробормотал Волжский и ногой отпихнул ненавистную обувь в сторону.—Ist alles gut?—не совсем уверенно спросил он, с трудом вспомнив нужный порядок слов, и по обыкновению сунул руки в карман. —Ja.—кивнул Твангсте и запустил руку в волосы, поправляя их после короткого, пытаясь окончательно проснуться, однако изменившееся лицо Гриши заставило его отложить свои проблемы.—Stimmt etwas nicht? Гриша ничего не ответил, лишь вынул руку из кармана и внимательно осмотрел свою находку. На его ладони, сверкая на солнце лежал Железный крест—немецкая награда. В голове сразу всплыло воспоминание: так вот что упало, когда они с Твангсте бежали от ливня и вот что он поднял. Калининград тоже, с ужасом для себя, разглядел то, что достал Сталинград и, на секунду забыв о слабости, подскочил с дивана, застыв на месте, беспомощно смотря то на Гришу, то на медаль, которую он искал по всей квартире. Сталинград долго буравил взглядом немецкую побрякушку: за это время в голове были невольно прокручены все воспоминания, связанные с войной, а в особенности с битвой, что проходила на его земле. Иногда Волжскому казалось, что он помнит каждый день, каждую бомбу, что была взорвана в городе, каждую пулю... Шрамы на теле неприятно заныли, напоминая о себе, и Волжский невольно оперся спиной о стенку, после чего медленно сполз по ней, сжав награду в руках, и опустил голову, утыкаясь лицом в сложенные на коленях руки. Оба молчали. Вильгельм всей душой молился, чтобы ему отдали крест—единственную память, оставшуюся от прежней Германии, а Сталинград... А Сталинград всеми силами пытался забыть то, что он пережил вместе со всей страной. —Можно?—осмелевшись, осторожно спросил Твангсте на ломанном русском, медленно шагая навстречу Грише, который, похоже, просто не хотел его видеть.—Пожалуйста...—протянул он и, присев рядом, потянулся к кончику медали, что был виден из плотно сжатого кулака. Вместо ответа Волжский резко подрывается с места, невольно задев немца, отчего тот падает на пол, испуганно смотря на советского. Тот лишь презрительно смотрит на бывший Кёнигсберг сверху вниз, так и не отдав награду, разворачивается и направляется к двери. Громкий хлопок оповещает Калининграда об уходе хозяина квартиры. Твангсте, прикрыв глаза, тяжело вздыхает: теперь его медаль точно искупается в водах Волги.