Уроки русского

Сталинград стоит на набережной и лишь молча вглядывается в довольно медленное течение могучей Волги. Руки, заложенные за спину, то и дело сжимают немецкую награду, иногда ощутимо впивается в кожу, оставляя небольшие следы, которые спустя пару минут разглаживаются, словно их и не было. Волжский хмуро усмехается: жаль, что шрамы совсем другое, нежели эти отметины. Они вряд ли скоро пропадут, и будут долго и упрямо напоминать о том, что пришлось пережить. Нет, не пришлось. Удалось пережить и выжить, несмотря на весь ад, что пребывал в городе всю битву. Хотя, о каких шрамах может идти речь, когда у Волжского в квартире есть чудо получше: немец. Самый настоящий, живой немец. Немного город, но это не так важно. Он куда лучше справляется с напоминаниями о войне, нежели видимые полоски на коже. Гриша вновь усмехается: а ведь он думал, что и не сдержится и съездит смазливому фрицу по морде ещё в поезде, несмотря на то, что руки обычно не распускает, однако настойчивое желание довольно быстро улетучилось, оставив после себя лишь лёгкое недоумение. И с каких это пор Волжский так снисходительно относится к тем, кто хотел стереть его с лица земли? Сталинград машет головой в разные стороны, отгоняя навязчивые мысли—Кëнигсберг... Гриша прикусил язык, невольно нахмурившись. Калининград не виноват в том, что произошло. Глупо обвинять только его в этом. Набережная. Волжский до ужаса любит это место. Именно благодаря реке он здесь. По Волге во время битвы эвакуировали мирных жителей и раненных, привозили припасы с левого берега. Здесь Гриша чувствовал себя спокойно. Здесь даже воспоминания становились не такими тяжёлыми. Здесь... Он мог быть собой. Не ходить с каменной физиономией, всё время выражающей недовольство и хмурость, а просто мягко улыбаться, наблюдая за течением реки. Хотя уже не только здесь. Волжский вздохнул, вдыхая запах воды и раскрыл ладонь, на которой лежал крест. «Надо бы извиниться...»

***

Вильгельм молча лежал на диване, буравя взглядом белый потолок сталинградской квартиры. Просто лежал. А что ему делать? Точнее, что он мог бы сделать? Отобрать медаль у Волжского немцу точно не хватило бы сил, а просить вернуть... Уже попробовал. Ладно, хоть цел остался, просто упал, и то, скорее, благодаря тому, что сам присел недалеко от Гриши: тот ведь даже его не тронул, просто резко поднялся. Калининград уже в который раз прокрутил в голове тот злополучный момент и проклинал жизнь за такую подставу. И надо же было этому кресту выпасть именно тогда? Но уже ничего не сделать. Несмотря на всю нервозность ситуации, Твангсте всё же смог уснуть. Температура делала своё дело и прекрасно с этим справлялась. Ломота, кажется, выворачивала кости, а горло как будто растерзали. Последний раз оно так болело, когда Кёнигсберг окончательно охрип, отдавая приказы и пытаясь спасти себя от наступления Красной Армии. Сев на диване, Вильгельм окинул квартиру медленным взглядом, вглядываясь в каждую деталь скромного советского жилья. Переборов себя, он наконец вылез из под пледа и, поëжившись от охватившего его холода, прошёл к окну, надеясь, что там промелькнет Сталинград, которого не было уже довольно долго. Не прошло и минуты с того момента, как он встал, как в прихожей скрипнула дверь, оповещая Твангсте о приходе хозяина квартиры. Калининград невольно сглотнул и недовольно нахмурился: с каких пор он такой пугливый? Волжский медленно прошёл по прихожей, остановившись в дверях зала, и спокойно, не как до этого, посмотрел на своего нового знакомого, который так же смотрел на него в ответ, не сводя глаз. Гриша лишь немного усмехнулся, на мгновение опустив глаза в пол, и таким же медленно направился к немцу, который довольно заметно запаниковал. —Я честно пытался вспомнить, как на немецком будет "извини"...—сравнявшись с Вильгельмом, тихо пробормотал Волжский, прекрасно зная, что тот вряд ли его поймёт.—... Поэтому скажу на русском.—он вынул руку из кармана и раскрыл ладонь, открывая Калининграду вид на крест, что спокойно лежал на руке советского и поблескивал в лучах заходящего солнца. Твангсте удивлённо вскинул брови, увидев медаль в руках Гриши, и перевёл ошарашенный взгляд на самого парня, ища в его глазах подвох, однако Сталинград лишь мягко улыбнулся и насильно вручил безделушку немцу, после чего развернулся и, по пути снимая пальто, направился обратно в прихожую. —Гриша!—Волжский останавливается и чуть поворачивает голову в сторону, смотря на немца через плечо.—Спасибо...—неуверенно протягивает Калининград, быстро пряча медаль в кармане брюк, и опять, уже более расслабленно повторяет.—Спасибо. —Не стоит. Это я должен извиняться.—отмахивается Сталинград и пропадает за углом двери, сопровождаемый благодарным взглядом немца. —Ich verstehe dich sowieso nicht...

***

—Почти правильно, здесь вот другая буква. Давай следующий глагол...—задумчиво протянул Гриша, внимательно посмотрев на аккуратные записи Вильгельма, и, отложив лист бумаги, потянулся за словарём. Уже пару часов они мучились над спряжением базовых глаголов. Ну как мучились? Мучился только Твангсте, Волжский лишь усмехался, уворачивался от летящего в него карандаша, подправлял и пытался хоть как-то подбодрить немца, хотя тому поддержка и не требовалась: он уже вошёл в азарт, лишь изредка взрываясь из-за нелогичности некоторых слов. —Schlafen.—немного исковеркав слово, проговорил Сталинград и, отложив книгу в сторону, практически лёг всём корпусом на стол, сложив руки под подбородком.—Спать. —Das wäre schön...—немного устало, но с тем же азартом протянул Калининград и смело вывел уже запомнившуюся букву «я» на бумаге.—Я... Спу? Спю... —Сплю.—осторожно поправляет Гриша, весело улыбаясь, за что получает старым журналом, который они подложили под лист, по голове, после чего и вовсе смеётся. —Aber «л» in прошедшем.—возмущённо замечает Вильгельм, возвращая издание на место, и, тяжело вздыхая, откидывает карандаш в сторону.—Ты hast es selbst gesagt... Ich verstehe Ihre Sprache nicht...—нахмурившись быстро проговорил он и вновь берёт многострадальный карандаш в руку, смотря на это злосчастное слово.—Ты... Сплишь? —Нет. Спишь.—едва сдерживая смех, опять подправляет его Гриша, всё ещё лёжа корпусом на столе и жалеюще смотря на раздосадованного Твангсте, который лишь смотрел на лист бумаги, пытаясь переварить полученную информацию.—Это ещё не так страшно. Допустим сжечь. Сейчас, секунду.—Сталинград тянется к словарю и быстро перелистывает на страницу с нужной буквой.—Verbrennen. —Сжечь...—задумчиво повторяет Вильгельм и, сложив руки на груди, на секунду замолкает, раздумывая над правильным ответом.—Сжечу? Nein? —Сожгу.—довольным тоном проговаривает Сталинград, не отрываясь от книги в поисках второго слова.—А вот победить? Gewinnen. —Я... Победю?—уже совсем неуверенно произносит он, зная, что и здесь его ожидает подвох. —Нет, выиграю. —Aber...—возмущённо кидает Твангсте, ибо это совсем нелогично, так как совсем другое слово, но вместо этого тяжело страдальчески вздыхает и встаёт со своего места.—Alles. Я спать. —Вот видишь, один вечер, а ты уже по-русски балакаешь.—хмыкнул Сталинград и поймал на себя недовольный взгляд Твангсте, мол, обхохочешься, но немец тут же нахмуривается, на секунду задумавшись. —Балакаешь?—неуверенно повторяет он, с подозрением смотря на Гришу, ибо этот набор букв никак не был похож на слово.—Ist das wie? —Балакать это тоже самое, что и говорить.—невинно пожимает плечами Сталинград и слышит в ответ тяжёлый вздох, полный страдания.—И кстати, спать потом ляжешь. Сейчас читать будешь.—оставив всё, что лежало на столе там же, он подошёл к полке, где стояло не так много книг.—Преступление и наказание, Достоевский.—выбрав нужную книгу, Волжский кидает её на диван, куда пару мгновений назад сел и сам Калининград.—Будешь тренироваться, раз буквы уже все знаешь. Грамматику заодно подтянешь.—произносит он и садится рядом. Вильгельм тяжело вздыхает и открывает книгу на первой странице, сразу же пробегаясь глазами по строчкам с незнакомыми словами, и начинает медленно и очень ломано читать. Сталинград между тем терпеливо ждёт окончания каждого предложения, частенько подправляя немца на ударениях и некоторых буквах.

***

—Рас-сколь-кольников, студ-дент-т, был у вас назад то-му месяц...—старательно, несмотря на то, что язык грозил отвалиться от столь сложного произношения, выговаривая каждое слово, прочитал Калининград и выдохнул: нужна небольшая передышка, хотя бы минуту. Однако прошла уже не минута, а все три-четыре, а со стороны Волжского ещё не было замечания. Да и давно он его не поправлял. Тут, как по заказу, на плечо Твангсте падает голова спящего Гриши, который под неуверенный лепет немца походу уже давно заснул, оставив Калининград один на один с Достоевским. —А ты спишь...—шёпотом мягко усмехается Вильгельм и аккуратно встаёт с дивана, параллельно придерживая Волжского за плечо, дабы тот не свалился, и аккуратно отпускает его, оставляя парня в том же положении, после чего тихо направляется в сторону Сталинградской комнаты: раз там есть свободная кровать, то чего она будет стоять без дела?