Уроки русского

Сталинград недовольно жмурится, когда ему в глаза начинает светить тонкий луч утреннего солнца. Вставать в такую рань точно не хотелось, как и вообще двигаться, поэтому Гриша лишь тяжко выдыхает и зарывается носом в подушку, пытаясь скрыться от уже надоевшего солнечного зайчика. Однако заснуть опять не удаётся: в прихожей слышится звонкий шум. Волжский сквозь сон лениво приоткрывает один глаз, который не был спрятан подушкой, понимая, что придётся встать и разобраться в чем дело, но, услышав тихое «Schеiße», вовремя вспоминает, что он дома не один, поэтому лишь сильнее накидывает на себя одеяло и продолжает недовольно щурится от луча. Калининград презрительно смотрит на таз, который вчера так и не был возвращён на место, останавливается в дверях. Зал, к сожалению, соединён с кухней, а Волжский так... сладко спит. Не хочется будить его, особенно вспоминая то, что Гриша не мог заснуть в поезде—сказывались отголоски войны. Однако голод, что мучал желудок и самого парня уже пару часов, решил иначе, поэтому Твангсте, почти молча покашляв в кулак, аккуратно, не как пару минут назад, ступая, тихо прошёл мимо спящего и юркнул на кухню, немного коря себя за то, что он хозяйничает в чужой квартире. Сталинград опять нехотя приоткрывает один глаз и провожает прошедшего Вильгельма, который и не заметил, что советский наблюдает за ним, сонным взглядом, после чего совсем незаметно хмыкает, но вставать не спешит, опять закрывая глаза. Проверив несколько шкафов, Калининград находит в одном из них лишь чёрствые пряники, об которые недолго и зубы сломать, поэтому с тяжёлым вздохом закрывает дверцы последнего и, шмыргнув слегка забитым носом, окидывает оставшиеся шкафы безнадёжным взглядом: в тот вечер, когда они пытались учить русские слова, Твангсте видел, что в тех нет ничего съестного, только посуда или ещё много всякой всячины. Запустив руку в волосы, немец, задумчиво вздохнув, решает, что не такой уж он и голодный, и поворачивается, дабы тихо вернуться в комнату, но, обернувшись, к своему удивлению и, разумеется, счастью, обнаруживает тарелку с печеньем и несколько яблок, что одиноко лежали на столе. Мысленно ударив себя по лицу за свою ненаблюдательность, Твангсте, с опаской глянув на спящего Гришу, аккуратно, чтобы те не упали, кладёт фрукты на тарелку, прямо поверх печенья, и практически на цыпочках проходит мимо Волжского, однако задерживается в дверях, что слегка напрягает Гришу. Беспокойство Сталинграда продолжается недолго, ибо, судя по шагам, Вильгельм всё-таки ушёл, поэтому он уже открыто тяжело выдыхает, не открывая глаз, и полностью расслабляется, чувствуя, что сон вроде охватывает его уже порядком уставший разум. Его чаяниям опять не суждено было сбыться, так как рядом опять зазвучали шаги Твангсте. Недовольно нахмурившись, Волжский подавляет в себе желание недовольно побурчать на немца и лишь приоткрывает глаз. А сам Калининград не собирается делать ничего страшного и противозаконного. Он лишь подходит к окну и, тихо покашляв, поправляет штору так, чтобы преградить путь лучам света, после чего так же, стараясь сильно не топать, выходит из комнаты, так и не заметив, что за ним следят. Гриша, практически сразу забыв про то, что хотел сказать фрицу пару мгновений назад, лишь добродушно усмехается, чувствуя, как какое-то странное, тёплое чувство растекается в груди, после чего, незаметно для себя, наконец проваливается в сон. Будильник, что стоял в комнате у Волжского, протрубил было о начале седьмого часа, однако тут же был отключён Калининградом.

***

Повернувшись на спину, Сталинград закидывает руку наверх, подкладывая её под голову, и нехотя приоткрывает глаза. Немного придя в себя после сна, он сразу кидает взгляд на часы, на которых отчётливо видно, что уже без двадцати минут двенадцать, и удивлённо хмыкает: с каких пор такая роскошь? И тут же вскидывает брови, ловя себя на мысли, что он, вроде как, выспался. Даже кошмаров не было. Решив, что расслабляться и привыкать к такому не стоит и что эта ночь лишь одна из исключений, Волжский рывком принимает сидячее положение и тянется, протяжно зевнув. Встав со своего лежбища, он, вновь с удивлением, отмечает, что вчера не планировал спать на диване. А что вчера вообще было? В голове Гриши тут же проносятся события, что произошли накануне и с тёплой улыбкой усмехается, вспоминая это подозрительное и аккуратное «сплишь». «Кстати, а где сам немец?» Приносится в голове у Сталинграда, и он судорожно оглядывается по сторонам в поисках своего, так сказать, гостя, направляясь в сторону своей комнаты. Твангсте не замечает, как Гриша появляется в дверях и, внимательно смотря на него, облокачивается на косяк, сложив руки на груди. Калининград, сидя на кровати, что-то с нескрываемым интересом рассматривал в старом журнале, который держал согнутыми коленями, ибо руки были заняты. Гриша переводит взгляд с парня на стоящий в углу шкаф, нижние дверцы которого были распахнуты, где, собственно, и пребывали уже полвека этот журнал и стопка тех, что и сейчас лежала в ногах у немца. Вернувшись к Вильгельму, советский только сейчас отмечает интересное положение Твангсте: тот одной рукой держал ещё не тронутое яблоко, а второй уже которую минуту придерживал печеньку, что наполовину уже была у него во рту. «Чего он там такого интересного нашёл?» Про себя усмехается Сталинград и решает все-таки прервать культурную идиллию немца. —Не сплишь?—с доброй издёвкой спрашивает Гриша, продолжая подпирать косяк, и с улыбкой ожидает реакции парня: поймёт тот или нет. Вильгельм от неожиданности дёргается, отчего яблоко выпадает из руки и, упав на пол, медленно катится к ногам Волжского, под внимательные взгляды обоих. —Не сплю.—дождавшись, пока фрукт докатиться до «места назначения», с лёгким недовольством и, разумеется, акцентом тихо отзывается Вильгельм и наконец откусывает печенье, вспоминая про свою вчерашнюю промашку, хотя, как про такое теперь забыть? —Тогда с добрым утром.—кидает Гриша ему, ещё раз потянувшись.—Или днём.— добавляет Гриша, многозначительно посмотрев на часы, и после возвращается взглядом к немцу.—С голоду умираешь, да? Интересно, а у нас вообще что-нибудь съестное есть?—задумчиво проговаривает он скорее самому себе, нежели своему собеседнику, и, подняв яблоко, покидает Вильгельма, что недоуменно смотрит на похитителя своего завтрака. Калининград, поняв, что обратно яблока он уже не дождётся, возвращается к просмотру журнала и тянется за очередной печенькой.

***

—Ага... Мягко говоря, мышь повесилась.—чуть нахмурившись, спустя пару минут отвечает сам себе на вопрос Гриша, проделав ту же самую процедуру, что и Твангсте пару часов ранее, а именно проверив все шкафы на кухне и не обнаружив ничего.—Придётся идти в магазин. Надеюсь, там небольшая очередь.—протягивает Волжский и, откусив яблоко, которое так кстати прикатилось к его ногам, внимательно смотрит на дверь, ведущую в его комнату: стоит ли оставлять Вильгельма одного? Он может застрять в очереди на несколько часов, мало ли что может случиться с ним здесь. Поразмышляв над этим с минуту, Гриша лишь решает, что неплохо бы было для начала заправить диван, а потом уже решать проблемы с провизией. Ах да. И убрать этот злосчастный тазик. Не хватало ещё раз через него споткнуться.

***

—Надевай и пошли. Прогуляешься.—кинув на ничего не подозревавшего немца своё старое пальто, которое осталось у него ещё с царских времён, проговорил Сталинград, всё ещё сомневаясь в правильности своего решения взять его с собой, параллельно слушая бурчания Твангсте, и махнул рукой в сторону, зовя того с собой.—Не всегда же тебя прятать. —Wohin?—спрашивает Вильгельм, наконец разобравшись с верхней одеждой, и, схватив ещё пару печенек, встаёт с постели.—Wird es nicht heiß?—кинув взгляд на окно, где, можно сказать, сияло солнце, вновь интересуется он. —Слишком много вопросов.—хмыкает Сталинград, хватая ключи с тумбочки.—Я тебя всё равно не понимаю.—напоминает советский и слышит полный разочарования вздох Калининграда, который показательно немного снимает пальто с плеч и, слегка встряхнув его, многозначительно кивает сначала на дверь, а потом и в сторону окна, которое не было видно за углом.—Ты не думай, там не жарко. Июль больно холодный в этом году.—задумчиво проговаривает Волжский, не сводя взгляда с руки Твангсте.—Как зима в сорок первом.—сглотнув, немного нервно добавляет он и содрогается от воспоминания тех времён.—А ты ещё шмыргаешь носом. Вильгельм лишь кидает на него мимолётный обеспокоенный взгляд, но убедившись, что со Сталинградом всё нормально, и со вздохом протягивает Волжскому печенье, на которое тот уже давно положил глаз, после чего, словно подтверждая чужие слова негромко кашляет. —И кашляешь.—задумчиво добавляет советский и толкает входную дверь вперёд.

***

—Опять толчея...—недовольно протягивает Гриша, когда уже, кажется, в десятом магазине видит огромную толпу, желающую дождаться своей очереди на продукты.—Дальше и идти не стоит.—посмотрев куда-то вдаль, бормочет он и вновь переводит взгляд на толпу.—Вот тебе и трудности послевоенного времени... Вильгельм же не сводит взгляда с лица Волжского. Только они вышли из подъезда, как улыбка, которая, как оказалось, довольно часто присутствует на лице Гриши, пока он находится в квартире, сразу же пропала. Как по волшебству. Твангсте и сам не знает почему, но его веселит этот факт. Интересно, он всегда так делает? —Так, давай переставай пялиться на меня.—слегка толкнув немца в плечо, не глядя на него произносит Гриша и тяжело вздыхает.—Стой здесь и никуда не уходи, ясно? Не хватало тебя ещё в той толпе.—невольно указывая на тропинку под их ногами, проговорил Сталинград и, дождавшись положительного кивка от, кажется, понявшего его Вильгельма, заходит в магазин под недовольные вопли людей, стоящих в очереди. Негромко кашлянув, Твангсте, проводив Гришу взглядом, осматривается: город ещё сильно разрушен, многие здания и вовсе сносят, ибо они не подлежат восстановлению. Если такие вообще остались в Сталинграде после той битвы, что была развязана в городе. Вильгельм жмурится и отворачивается, когда прохладный ветер с новой силой поднимает пыль и мусор с земли и, кажется, яростно пытается попасть именно ему в глаза. Из-за этого он не успевает заметить человека, который подошёл к нему. —Ты то мне и нужен. Пошли со мной, дружище, поможешь.—возле немца раздаётся обеспокоенный мужской голос, и не успевает он толком разобраться в чëм вообще дело, как его тут же настойчиво толкает вперёд чья-то рука. —Я...—тянет Калининград, и ему в нос ударяет стойкий запах алкоголя. Почему-то сразу после этого он понимает, что просто так, кажется, не выпутается. —Понимаешь, тут такое дело...—начинает мужчина в довольно поношенной одежде и указывает куда-то в сторону, уводя Вильгельма, который пытался сопротивляться этому, в какой-то двор.—...так голова болит после вчерашнего, а похмелиться нечем. Не будет ли у тебя чего-нибудь? Мы в долгу точно не останемся.—многозначительно щёлкнув себя пальцами по шее, жалостливо проговаривает он и несколько раз бьёт себя в грудь, будто бы пытаясь подтвердить свои слова. Твангсте молча сглатывает и с ужасом смотрит на ещё троих мужчин, видимо, товарищей этого пьяницы. Отшагнув на шаг назад, он хочет было уйти, однако настойчивая рука не даёт ему сделать этого. Нет, он не трус, конечно, и может постоять за себя, просто выстоять против четырёх, скорее всего, бывших красноармейцев будет очень трудно. Кто же будет желать себе повторного разгрома? —Чего молчишь? Язык проглотил? Или денег для соотечественников жалко?—ехидно кидает один из дружков мужчины и глухо смеётся, подталкивая своего соседа локтем. —Да не боись, мы с тобой поделимся, если ты угостишь, конечно.—подхватывает ещё один, и Твангсте делает ещё одну попытку тихо и мирно уйти отсюда, но его опять останавливают. —Ну?—спрашивает тот, кто притащил немца сюда, и парень окончательно теряется под их взглядами. —Ich verstehe nicht.—выпаливает Вильгельм, забыв про одну маленькую деталь, и тут же прикрывает рот ладонью, поняв, чего он сейчас натворил.—Я не...—с явным акцентом начинает он, дабы попытаться оправдаться, но договорить не успевает: мгновенно словил кулаком по лицу. Потерявшись в пространстве от удара и резко нахлынувшей боли, Калининград припадает на одно колено и испуганно распахивает глаза: в ушах ужасно шумело после удара, что ещё больше нагоняло панику. Словно опьянев, он, практически не контролируя своих действий, касается губы. Пальцы мгновенно окрашиваются в темно-красный цвет. Хорошо попал. —Это ж фриц, мужики...—растерянно тянет тот, кто привёл Твангсте и тот, кто и ударил его, услышав немецкую речь, не обращая внимания на чужую, кровь, что успела попасть на его руку. —Лови его.—вставая из-за импровизированного стола из двух досок и пенька, гневно кидает один из них, и Калининград с ужасом видит, как в его руках мелькнула покрытая ржавчиной арматура, которую он поднял с земли. Однако эта проблема сменяется другой: на него уже накинулся первый, который посылает ему очередной удар по лицу, приминая немца к земле.

***

—Когда же уже эта толчея кончится...—недовольно бурчит Волжский, когда ему наступают на ногу и не извиняются за это, и смотрит на кассу, которая, кажется, и не думает приближаться.