Уроки русского

Волжский, кулаком потирая ещё не до конца открывшиеся после сна глаза, недовольно смотрит на сидящего на полу гостиной немца и, лениво зевнув, потягивается, пытаясь заставить тело влиться в новый день и начать делать хоть что-то. Оторвавшись от книжки, что была у него в руках, Вильгельм медленно поднимает голову и, заметив вышедшего из комнаты Гришу, расплывается в довольной улыбке, после чего перестаёт с удивительной периодичностью и настойчивостью стучать по полу тупой стороной карандаша. —Я doch сказал, dass я dich aufwecken werde.—самодовольно ухмыляясь, уже которое утро проговаривает Твангсте и опирается спиной на стоящий позади диван, с победной улыбкой смотря на Сталинград снизу вверх. —Ты выиграл битву, но не войну, фриц...—спешно бормочет Волжский, чувствуя, что сейчас зевнёт и что, собственно, и делает.—Есть будешь?—обыденно спрашивает он и с осторожностью, практически, на цыпочках проходит через гостиную, стараясь не наступить на разложенные вокруг немца листы бумаги. —Nein, не хочу.—задумчиво отзывается Калининград и быстро хватает с пола лист, сложенный пополам, который вот-вот оказался бы под ногами Гриши. —Ты совсем спать не хочешь?—подняв бровь, спрашивает Волжский и вновь отпускает зевок, ибо совладать с собой не может и практически на автомате зажигает керогаз, дабы поставить на него чайник. На пару мгновений Вильгельм замирает. Его взгляд вдруг упирается в одну точку, а челюсть начинает немного шевелиться, словно он пытается что-то сказать, но не может. Сталинград за эти примерно полторы недели уже привык к такому, поэтому немца торопить не собирается и лишь садится на своё место за столом, продолжая наблюдать за Калининградом. Нахмурившись, Вильгельм, плотно закрывает глаза и негромко щёлкает пальцами, однако положительного результата, видимо, не добивается и тянется к словарю, который уже довольно потрепался с того момента, как был передан Твангсте Ленинградом. Долистав до середины книги, парень вдруг поднимает голову и опять смотрит в никуда. Волжский усмехается и, подперев кулаком голову, продолжает внимательно смотреть на немца. Тот лишь тяжело вздыхает и переводит жалобный взгляд на Гришу. —Ты. Совсем. Спать. Не хочешь?—медленно проговаривая каждое слово, терпеливо повторил Сталинград и продолжил выжидающе смотреть на Вильгельма, словно пытаясь услышать, как крутятся шестерёнки в голове немца. —Аа... Ага.—задумчиво бормочет Твангсте и, на секунду замешкавшись, что-то быстро отмечает карандашом на бумаге.—Ты bist взъерошенный.—с лёгкой насмешкой бросает он и кладёт лист на нужное место, дабы тот не затерялся, и по-хозяйски оглядывает всё своё имущество.—Es ist schade, dass dann alle Krippen weggeworfen werden müssen.—с тяжёлым вздохом проговаривает немец и быстро перебирает пальцами карандаш, читая собственные записи. —На себя бы посмотрел, гений, уже несколько дней толком не спишь.—язвительно отзывается Волжский, однако волосы всё же приглаживает, пару раз проведя по ним рукой.—Давай пока голову посмотрю. Пока время есть.—несильно хлопнув себе ладонью по щеке пару раз, чтобы согнать сон, он встаёт со своего места и идёт к небольшой тумбочке в углу комнаты. Калининград тем временем не отрываясь от повторений последнего материала, а именно этого треклятого склонения существительных. Как будто нельзя обойтись четырьмя падежами, как в его родном? Нет, надо именно шесть. Короче будь оно неладно. С такими мыслями Твангсте медленно поднимается на диван и садится спиной к Грише, делая какую-то пометку. Волжский, вновь зевнув, достаёт из небольшой коробки ножницы и ловким движением перерезает сразу все бинты на голове немца и слышит вздох облегчения со стороны пострадавшего. —Да, хорошо тебе голову разбили. Долго заживает.—делает вывод Сталинград, аккуратно обрабатывая уже почти затянувшуюся рану.—Хотя уже намного лучше. Думаю, сегодня можно и не бинтовать. Калининград бессвязно кивает головой, соглашаясь со словами Гриши, хотя так и не понял, о чем именно говорит советский, и продолжает что-то быстро шептать себе под нос, закрывая глаза, видимо, чтобы не поддаваться искушению и не подглядывать в записи. Почувствовав, как рана начинает печь сильнее, он не сильно шипит и понимает, что сбился, из-за чего досадно цокает и вновь смотрит на бумагу, однако нужное место ему найти не дают. Волжский аккуратно тянет немца за волосы, заставляя того запрокинуть голову назад. Вильгельм удивлённо вскидывает брови, искренне не понимая действий Сталинграда, а тот, тем временем, внимательно смотрит на чужое лицо, чуть нахмурившись. Вильгельм сглатывает и втягивает голову в плечи, не зная, чего ожидать далее. —Вот на носу ещё бы не трогал рану, то она бы быстрее затянулась.—с упрёком проговаривает Волжский и аккуратно касается ваткой и её, отчего Твангсте морщится и возращает голову в исходное положение, почувствовав, что его волосы уже никто не держит, и что-то недовольно бормочет. —Sie juckt.—отзывается в своё оправдание Калининград и показательно, но очень аккуратно чешет ранку кончиком мизинца. —Juckt тебе.—передразнивает его Гриша и, отрезав небольшой кусочек лейкопластыря, вновь несильно тянет немца за волосы.—И не трогай больше. Оставь её в покое.—ловким движением руки Волжский наклеивает тонкую ленточку на пострадавшую переносицу и наконец оставляет Твангсте в покое. Убрав коробку с бинтами на место, Гриша лениво возращается на своё место за столом. Вода в чайнике, кажется, и не думает закипать. Сталинград, решив, что неприлично долго смотрит на озадаченного Вильгельма, который, похоже, не может разобрать собственные каракули, переводит взгляд на окно около стола и невольно жмурится от лучей солнца. Медленно плывущие по утреннему июльскому небу облака так и зазывают пойти обратно в комнату и лечь спать, наслаждаясь этим коротким моментом, когда кошмары, кажется, покинули его голову, но нет. Есть же ещё Московский со своими никому не нужными отчётами, в которых надо отчитываться чуть ли не за каждый грамм металла и в которых ставят заоблачные планы. От мыслей голова становится всё тяжелее и тяжелее, пока и вовсе не соскальзывает с кулака, которым её подпер Гриша. От такой неожиданный встряски сон, кажется, как рукой сняло, однако бодрящий эффект продолжается недолго, и вот его вновь тянет к прохладной поверхности стола. —Гриш, чайник.—довольно громко кидает Твангсте, услышав бульканье воды и заметив, что Сталинград уже и думать забыл про него, тем самым вытаскивая парня из цепких лап Морфея.—Вода, эм... Ки... Пит. Вода кипит.—запинаясь, неуверенно проговаривает он и замолкает, словно обдумывая собственные слова. —Правильно ты сказал, не переживай.—всколыхнувшись от чужого голоса, Волжский в очередной раз хлопает себя по щеке и, отключив керогаз, подходит к раковине, открывая по пути воду.—Я больше не буду с тобой до пол третьего ночи сидеть.—произносит он и, набрав в руки холодной воды, умывается, пытаясь хоть как-то взбодриться. —Das sagst du jeden Tag.—тихо усмехается Калининград, не придавая особого значения переводу фразы: достаточно знать пару слов, чтобы понять её, а вот время неважно, главное, что поздно. Очень поздно. Волжский или не слышит этого, или просто-напросто не понимает немца, поэтому молча закрывает кран и тянется за кружками. Пару движений, и почти чёрная заварка заливается кипятком, издавая приятный запах. С упоением вдохнув поднимающийся от напитка пар, Гриша зевнул и добавил в свою кружку ещё немного заварки, желая чай ещё крепче. Авось поможет проснуться. —Держи.—аккуратно, чтобы не пролить кипяток на Вильгельма, протянув ему кружку, Сталинград переводит взгляд на часы: уже пора идти, а он тут чаи распивает; и осторожно отхлебывает первый глоток. Немец принимает напиток, однако пить не спешит—надо встать, иначе все записи могут пострадать от любого неверного движения. Поэтому Калининград поднимается с пола и садится на диван, с облегчением чувствуя, как по затекшим ногам растекается кровь, и быстрее льнет к чаю, ибо во рту было как в Сахаре. Однако спокойному чаепитию не суждено было продолжиться. Как только Твангсте сделал первый глоток чая, то практически сразу он сильно закашлял и спешно передал кружку слегка ошарашенному Грише, который, честно говоря, вообще не понял, что произошло. —Что за гадость?—уверенно, без всякой запинки выпаливает Калининград и гневно смотрит на кружку в руках Гриши.—Warum ist es so bitter? —Ого, даже по-русски заговорил.—усмехается Волжский и наклоняется за словарём.—Пиши, я тебя не понимаю.—протягивая немцу и книжку, и бумажку, которую он успел урвать на полу, проговорил он и сделал очередной глоток, внимательно смотря на Вильгельма. —Не люблю... Ich не люблю starker..—решив, что здесь можно обойтись и без потенциального переводчика, Твангсте не принимает словарь и вновь задумывается, щелкая пальцами.—Starker ist...—он смотрит на Гришу, однако тот, кажется, не понимает, что до него хотят донести, поэтому выдвигает свою версию. —Крепкий?—неуверенно спрашивает Волжский и оглядывается по сторонам словно в поисках подсказки. —Да-да, именно.—мямлит Калининград и вновь делает пометку на листе, дабы не забыть в следующий раз это слово.—und es wäre schön mit Zucker—тихо, словно невзначай, добавляет он и отводит взгляд в сторону —И сколько вам сахара, Herr Вильгельм Твангсте?—добродушно усмехается Волжский и на ходу допивает свой чай, небрежно бросив бокал в раковину. —Zwei...—начинает было Калининград и резко замолкает, одновременно переглянувшись со Сталинградом. —Точно, ты же ещё чисел не знаешь. Вот вечером этим и займёмся.—вспоминает Волжский и опять смотрит на часы, понимая, что уже точно опаздывает.—Ладно, я пойду, не скучай.—коротко кидает он и, вручив парню не такой крепкий чай с двумя ложками сахара, пропадает в коридоре. —Пока.—отзывается Твангсте, когда послышался хлопок входной двери, и отпивает чай, кинув взгляд на пол.—Was ist das?—заинтересовано бормочет он и наклоняется за нужной ему бумажкой.—Interessant...—с улыбкой протягивает немец, ознакомившись с содержимым листа.