Уроки русского

«Почему ты не улыбаешься?»

Именно эти слова были аккуратно выведены карандашом на листочке. Этот вопрос гложет душу Калининграда с того... злополучного дня, когда он по собственной глупости попал под горячую руку уставшей от войны толпы. Удивительно, что он вообще забыл про него. Хотя... Вильгельм кинул короткий взгляд на стопку бумаги, что была «аккуратно» разбросана около дивана, и вздохнул—не очень удивительно. Свежая на побои память отлично мотивировала. Да и цель выучить язык своего нового государства как можно скорее крылась немного в другом. Что ж, раз ему так любезно напомнили о давно запланированном вопросе, почему бы и не спросить? Как там говорят русские? За спрос не бьют в нос? Не бьют... Ну по крайней мере здесь он точно в безопасности. Личный вопрос? Возможно. Даже слишком личный для двух совершенно разных городов, которые, ко всему прочему, ещё и были по разные стороны баррикад в своё время. Вильгельм молча хмыкает и переводит взгляд на окно. Война... Страшное зрелище. Мурашки от воспоминаний мгновенно пробегают табуном от головы до ног. Его разнесли в пух и прах всего за три дня. Ощущение были, мягко говоря, не очень. Если он с трудом передвигался с помощью костылей после этого ада, то что уж говорить о... Твангсте хмурится. По Волжскому не скажешь, что он пережил самую колоссальную битву в истории человечества. Да, его начали восстанавливать сразу после окончания Сталинградской битвы, но... Не мог он восстановиться настолько быстро. Должно же было что-то остаться... Вильгельм медленно мотает головой. Не стоит вспоминать эти плохие времена. Вообще стоит забыть о них. Навсегда. Оно будет к лучшему. Калининград возвращается взглядом к вопросу. Возможно для такого откровения и правда рано, но попробовать стоит. Попытка не пытка.

***

Волжский, хмурясь, внимательно всматривается в цифры в отчётах, которые никак не хотели сходиться и выдавать нужный результат. Он недовольно выдохнул и, кинув взгляд вперёд, дабы не споткнуться о строительный мусор, начал выискивать ошибку. Через мусор он не споткнулся, однако карандаш, который парень совсем слабо прижал к стопке документов, с тихим стуком упал на каменную плиту. Тяжело выдохнув, Сталинград поднял его и огляделся в поисках нужного объекта. —Раскидают стройки по всему городу, потом мотайся, ищи их.—недовольно пробурчал Гриша и, взяв стопку с середины, поменял две половины местами, начиная смотреть документы с середины.—Сидит там у себя в Кремле, бумажек своих понапишет, а мне потом бегать, подписи ставить.—нахмурившись, продолжил возмущаться он, пока не заметил прописанный мелким шрифтом адрес ещё одного объекта, и громко цыкнул.—Я же только что оттуда... Чтоб эти бумажки с подписями...—гневно рыкнул Волжский и, со злостью запихнув все листы в потрёпанную картонную папку, не заботясь о внешнем виде бумаги, направился в один из дворов, где полным ходом шла стройка.

***

—Вот. Это перечень всего, что нам понадобится на данном объекте.—протягивая вручную исписанный лист, проговорил бригадир, пачкая его перчатками, которые, кажется, были пропитаны грязью насквозь. —Я постараюсь всё достать.—отзывается в ответ Гриша и автоматически ставит подпись в нужную строку, после чего переводит взгляд на почти достроенную многоэтажку.—Какие-нибудь хорошие новости есть?—на секунду отвлекшись на собственные мысли, спешно спрашивает он, заметив, что рабочий хочет покинуть его, и выжидающе смотрит на него. —Планируем сдать объект досрочно.—немного подумав, слегка воодушевленно доложил он и, почесав затылок, добавил.—А так вроде ничего нового.—мужчина пожал плечами и, дождавшись положительного кивка со стороны Волжского, вернулся к работе. Гриша ещё раз кидает долгий, внимательный взгляд на многоэтажку, на этот раз оценивая проделанную работу, и, вновь уткнувшись в документ, развернулся на пятке, намереваясь уйти, однако этого ему сделать не дали. Повернувшись, Сталинград встречается с каким-то гражданином, которого при входе во двор даже не заметил. Как, в принципе, не заметил и того, что к нему подошли. Скорее всего правильнее будет сказать старик, нежели молодой человек, стоял напротив него, оперевшись на лопату, и хитро смотрел на Гришу, прищурив один глаз, из-за чего его лицо казалось неестественно кривым. Волжский окинул гражданина равнодушным взглядом, стараясь не показывать своего замешательства из-за столь неожиданного появления постороннего, и, тихо хмыкнув, хотел было уйти, однако раздавшийся со стороны странного старика смешок заставил его вновь остановиться и невольно наблюдать за действиями, кажется, умалишённого. Мужчина, в свою очередь, причмокнул губами и потянулся к карману балахона, который раньше гордо носил название рабочей формы, а сейчас же напоминал связанные воедино лоскутки разных мастей. Ловким движением скрюченных, потемневших пальцев, он выуживает небольшую самокрутку и, проверив табак на сухость, цепляет её между зубами. Следом, словно из неоткуда, появляется и небольшая потертая коробка спичек. Старик быстро чиркает спичкой о край коробки, подносит её к лицу, и самокрутку моментально охватывает огнём. Странный гражданин делает первую глубокую затяжку и с наслаждением выдыхает весь вобранный в себя дым. Волжский морщится от резкого запаха и невольно пытается отмахнуться от светло-серого, режущего нос и глаза облачка. Старик опять весело усмехается и вновь причмакивает губами, очередной раз затягиваясь, однако на этот раз коротко. —Ну и как там немец?—небрежно стряхнув пепел с кончика самокрутки себе под ноги, спрашивает он, разрушая собравшуюся вокруг них тишину, и, весело улыбнувшись, сдвигает густые брови к переносице. Сталинград от столь неожиданного вопроса невольно распахивает глаза и растерянно смотрит на собеседника, которого его замешательство, кажется, только веселит. Удивление тут же сменяется подозрением. Волжский хмурится. —Я не понимаю о чем вы. Какой ещё немец? Вы в 1943 застряли?—закатив глаза, недовольно фыркнул Сталинград и решительно двинулся вперёд, однако был вновь остановлен костлявой рукой старика. —Тю, как какой немец? Тот, что у тебя в квартире живёт.—мастерски выпустив кольцо дыма вверх, проговорил гражданин и выразительно посмотрел на окончательно растерявшегося Гришу.—Уже научил его уму-разуму? Провёл, так сказать...—он вновь сделал очередную затяжку, тем самым делая паузу в своей фразе.—...воспитательную беседу?—он глухо засмеялся и, поддавшись, зашелся в болезненном кашле. —Я вас всё равно не понял.—сглотнув, отзывается Сталинград и оглядывается: рядом никого нет, а те, что работают недалеко от него и его собеседника, заняты, кажется, настолько, что не замечают их. —Ну как не понял? Бил немца али как?—хриплым от кашля голосом спрашивает старик и небрежно выкидывает самокрутку себе под ноги, так не удосужившись затоптать тлеющий окурок. —Вас Московский подослал, так ведь?—Волжский хмурится, как только картинка складывается, и несильно сжимает руку в кулак, чуть прищурив глаза.—Передайте ему, что не трогаю я его драгоценного, пусть не переживает... —Не знаю такого.—помолчав с минуту, равнодушно пожал плечами гражданин и, опять причмокнув губами, как-то злобно посмотрел на парня.—Не бил, значит.—хмурится он и встаёт в полный рост, переставая опираться на лопату.—Холишь, лелеешь немца, значит...—старик крепко хватается за черенок кривыми пальцами и внимательно оглядывает парня с ног до головы.—Забыл, значит, как бомбили? Как жгли? Как убивали? Посмотри вокруг, милок, неужто забыл, как разрушали Сталинград*...—словно мантру, медленно, протяжно перечисляет старик, и Волжский дёргается от упоминания собственного названия. Неужели он что-то знает про олицетворение городов... —Я пожалуй пойду.—неуверенно тянет Гриша и вновь старается уйти, однако опустившаяся рядом с ногами лопата «вежливо» останавливает его.—Вы чего... —Я тебя научу Родину любить...—шипит старик и, с трудом вытащив воткнувшуюся в землю лопату, кидается на парня, заставляя того спешно пятиться назад.—Обхаживает немца он. Забыл, забыл...—бормочет он, словно в бреду и отчаянно «наступает» в сторону Сталинграда, окончательно растерявшегося от слов мужчины.—Немец тебя так не жалел, немец жжег, всё жжег на своём пути. Он бы не посмотрел ранен ты или нет. В груди что-то неприятно ёкает. Слова незнакомца пронзают словно кинжалом и крепко заседают в голове. А ведь он прав. И Волжский должен это прекрасно понимать... Нет. Прекрасно помнить. А что делает в итоге он? Очередное нападение со стороны старика он предотвращает, схватившись за черенок стремительно направлявшейся в него лопаты и с силой выдергивает её из рук мужчины. Гражданин продолжает бормотать что-то невнятное и даже пытается наброситься на него с кулаками, но не успевает. —Николаич, успокойся. Отстань от парня.—сзади к ополоумевшому старику подходит женщина и, схватив того за плечо, оттаскивает его от Гриши.—Простите его. У него два сына на войне погибли, и сам он чуть не погиб: в подвал дома спустился, а там немцы. Вот теперь ходит, всех в предательстве обвиняет. Мол, жалели немца, плохо били. Свихнулся, наверное, на старости лет... Не забивай голову его словами.—махнула рукой она и, что-то невнятно бормоча себе под нос, ушла, уводя за собой старика. Сталинград провожает их долгим, слегка растерянным взглядом, и медленно помотал головой, пытаясь выкинуть из головы мрачные мысли. Дабы отвлечься, он вновь возвращается к отчëту, однако цифры всё также отказывались сходится. Он вздрогнул. Над головой раздаётся второй раскат начинающегося грома. Сталинград невольно сглатывает. Надо бы вернуться домой до дождя. И, желательно, до грозы. Прерывисто вздохнув, Волжский судорожно осмотрелся. Слова незнакомца крепко засели в голове, отказываясь покидать её. Вильгельм. И почему именно Сталинграду досталось это «счастье»? Тому, кто больше всех пострадал от немцев

***

В квартире раздаётся щелчок. Ключ один, а затем и второй раз проворачивается в скважине. Следом поворачивается и ручка, заставляя дверь с противным скрипом открыться и впустить хозяина квартиры внутрь. Твангсте, скорее от неожиданности, чем от испуга резко поднимается из полусидячего положения и судорожно обводит комнату заспанным взглядом. Книга, что до этого покоилась на груди, падает и со стуком ударяется твёрдым переплётом о пол. Калининград, более-менее придя в себя, кидает взгляд на часы. Девять. «Вот и подремал две минутки...» Вздыхает он, прекрасно помня, что совсем недавно было около пяти, и переводит взгляд на вход в гостиную, где с минуты на минуту должен был появиться Сталинград. В прихожей слышится тихий шорох, который был перебит очередным щелчком ключа, после чего связку аккуратно кладут на тумбочку. Через мгновение в комнате появляется и сам Гриша. —Привет.—сонно, с акцентом тянет Вильгельм, и тянется, разминая затекшие за время сна мышцы. Волжский переводит холодный взгляд на него и молча проходит мимо, с громким хлопком кинув папку с документами на стол, отчего немец невольно дёрнулся. Твангсте хмурится. Со Сталинградом явно что-то не так. Где-то глубоко в разуме нервно ёкает инстинкт самосохранения, однако его это не останавливает. —Ich wollte fragen.—вполне заинтересованно бормочет Калининград и тянется к стопке бумаг, аккуратно хватая верхний лист тонкими бледными пальцами.—Gregor. Сталинград, для себя решивший молча игнорировать немца, вдруг широко распахивает глаза от удивления: как фриц его назвал? Лицом к нему он не оборачивается, но всё-таки голову слегка поворачивает, ожидая дальнейших слов Вильгельм. —Аа, нет, nicht Gregor. Гриша.—судорожно поправляет Твангсте себя, не отрывая взгляда от своих записей.—Почему ты...—он поднимает голову и встречается с хмурым, даже можно сказать презирающим взглядом Волжского. Гриша слегка мотает головой и полностью отворачивается, всё ещё терзаясь в своих странных сомнениях. Он ведь прекрасно понимает, что Вильгельм не единственный, кто виноват, но... Это ведь не оправдывает его, верно? Слишком сложно. Он не испытывает к немцу враждебных чувств—всё-таки они все заложники людских действий, но... Не вовремя начинают ныть незажившие до конца шрамы, а в голове начинает ужасно шуметь—особым эхом отдаются слова сумасшедшего. Били, жгли... Не жалел бы... Вильгельм, который прекрасно понял, что сейчас советский точно не настроен на разговор, решил не лезть на рожон и, замолчав, тихо смял листок, дабы у него больше и мыслей не было лезть кому-то в душу. Ему это недозволенно. Хотя, на что он надеялся? На то, что его примут здесь с распростёртыми объятиями?Если Волжский так холодно общается даже со своими, то про Калининград и говорить нечего. Сталинград судорожно выдыхает и, стараясь не смотреть на немца, молча проходит мимо него. Калининград же в свою очередь прожигает свою шпаргалку серьёзным взглядом, однако не удерживается и кидает на спину парня короткий, немного грустный взор. И на что он вообще надеялся? Из открытого окна раздаётся мощный раскат грома. Вильгельм, вполне спокойно отреагировавший на это, продолжает изучать собственные записи, однако глухой стук заставляет его вновь обернуться в сторону Сталинграда. Пальто. Он просто-напросто уронил своё пальто. Твангсте безмолвно хмыкнул—ничего необычного, с кем не бывает. Со стороны советского слышится рваный вздох. Он быстрым, размашистым движением берёт его за воротник и слегка подрагивающей рукой вешает его на вешалку, после чего быстро пропадает за дверью своей комнаты. Немец провожает его недоуменным взглядом. Что это было? За окном опять громыхнуло. Вильгельм тихо вздыхает и встаёт с насиженного места. Дойдя до окна, он закрывает форточку и аккуратно задергивает штору.