Уроки русского

Гриша медленно открывает глаза и устало оглядывается вокруг. Он сидит среди каких-то развалин. Таких знакомых, но в ту же секунду таких странных. Волжский болезненно морщится—тело ужасно ломит, словно его старательно отпинала толпа. Как когда-то хотели поймать Вильгельма. К слову, а где он? И сам Волжский где? Как он помнит, в городе не осталось настолько разрушенных мест. Он с трудом встаёт с холодной земли. Еле устояв на шатающихся ногах, Гриша делает неуверенный шаг вперёд и вновь с опаской оглядывается. Развалины медленно, но верно окутывает густым белым туманом. Становится жутко. На улице холодно. Мелкая дрожь пробивает тело Сталинграда. Хочется закутаться во что-то тёплое и заново спокойно заснуть, однако непокидающее чувство тревоги заставляет мысли о чём-то приятном отойти на задний план. Волжский резко поворачивает голову в сторону—там что-то шевельнулось. Гриша мысленно пытается держать себя в руках—мало ли что там могло двигаться. Может, кошка или собака. Однако несмотря на все свои уговоры, тело становится ватным от настигшего страха. Где-то опять громыхнуло. Впереди возникает тёмная фигура. Сталинград прерывисто вздыхает и до боли в глазах всматривается в туман. Силуэт медленно подходит всё ближе и ближе. Гриша чуть щурится и, кажется, облегченно выдыхает. В тумане мелькнула знакомая блондинистая макушка. —Фух, Виль, это ты.—чуть улыбнувшись, проговаривает Гриша, немного смутившись нового, неофициального обращения к Твангсте, и делает шаг ему навстречу, но быстро останавливается.—Вильгельм?—повторяет он, окидывая его взглядом. Волжский хмурится. Немец ведёт себя довольно странно, не как обычно. Силуэт делает ещё пару медленных шагов и полностью выходит из тумана. Гриша вновь щурится, пытаясь разобрать черты лица подошедшего, но получается из рук вон плохо. Однако ждать приходится недолго. —Так, это уже слишком. Что здесь происходит?—эти слова должны были прозвучать грозно и недовольно, но Сталинград, неожиданно даже для самого себя, не может сдержать непонятную дрожь в голосе. Фигура, кажется, насмешливо хмыкает и медленно поднимает опущенную к груди голову. Волжского прошибает холодным потом. Перед ним, довольно улыбаясь, стоит никто иной как Берхард Шпрее. Берлин. Сталинград издаёт утробный рык, полный ненависти к этому... парню. Его он навсегда запомнил. Как-то он «заезжал в гости». В сопровождении нескольких немецких солдат немец сумел таки улучить момент и поймать Гришу, дабы лично полюбоваться на непокоренный до сей поры город. Тогда Волжскому довольно доходчиво объяснили, что с ним будет, если он не сдастся в ближайшие дни. Сталинград пытается шагнуть вперёд, навстречу Берлину, чтобы хорошенько отыграться за первую и до этого момента последнюю встречу с германской столицей, однако шагнуть вперёд не получается. Ноги словно вросли в потрескавшуюся землю. А Берхард между тем уверенно приближался к нему. Вся недавняя уверенность быстро улетучивается, оставляя Гришу один на один с его проблемой, но в компании Берлина он остаётся ненадолго. К горлу огромным комом подступает неконтролируемый, а главное не понятно откуда взявшийся страх. Над головой что-то грохочет, заставляя невольно втягивать голову в плечи. Какой позор. Огромными усилиями Волжский наконец добивается движения своих ног. Получается сделать шаг назад. И ещё один, а за ним ещё. Кажется, что к ногам привязали два огромных валуна, что именно они мешают идти. Ещё один маленький шаг оказывается последним—спина натыкается на что-то твёрдое и холодное. Руки сами тянутся ощупать препятствие, и по телу пробегает холодок—стена. Берлин же в свою очередь всё также довольно улыбается и продолжает приближаться. Сталинград сглатывает и всем телом пытается прижаться к стене, только чтобы его не смогли тронуть. Как загнанный в угол щенок. Гриша мысленно ругает себя, однако эти упрекающие мысли пропадают где-то среди грохота, который перебивая все звуки вокруг, кажется, сводит с ума.

***

Калининград уже пару часов напролёт прожигает потолок задумчивым взглядом. Спать не хочется, ввиду того, что он проспал весь вечер. Ещё и дождь крупными каплями бьёт по железному подоконнику, оттарабанивая свою мелодию, известную одной природе. Глухо грохочет гром. За окном яркими вспышками иногда сверкает молния, заставляя иной раз дёргаться. Да и странное поведение Волжского тоже не давало покоя. Твангсте просто-напросто не мог понять, где он мог так проколоться. Гришу он не видел практически весь день. Неужели он обиделся на то, что Вильгельм его разбудил? Так они же не просто так, а для дела. Да и вряд ли Сталинград задела бы такая глупая мелочь. Калининград хмурится и приподнимается на локтях, поворачивая голову в сторону. Его взгляд устремлён на дверь, что ведёт в комнату Сталинграда. Всё бы ничего, если бы по ту сторону стены не раздавались бы странные звуки. Их невозможно было разобрать, да и вообще понять, что или кто является их источником. Можно было бы аккуратно проверить, но... Гриша ведь и так зол, стоит ли докучать ему? Пожав плечами, немец ложится обратно и прикрывает глаза в надежде уснуть. Получается плохо. Можно сказать, что ничего не получается. И почему нельзя просто нажать кнопку и отключиться? Совсем как машина. В чем вообще смысл... Твангсте недовольно машет головой, приминая затылком подушку: ещё чего не хватало, забивать и так забитую голову всякой чушью. Калининград недовольно поворачивает голову в сторону, с особой злостью закидывая руку за голову, и закрывает глаза. Последней каплей становится голос Волжского. Из-за двери раздаётся тихое «Вильгельм», которое, скорее, звучит как вопрос, нежели как утверждение. Твангсте подрывается с места и, приняв сидячее положение, удивлённо вскидывает брови, пытливо смотря на дверь. Ему показалось? Скорее всего да, но ведь он отчётливо слышал своё имя. Маловероятно, что это от недосыпа, ибо он прекрасно выспался вечером. Берлин уже совсем рядом. В нос ударяет резкий запах чужого одеколона перемешанный с дымом от снарядов. Волжский закрывает глаза и поворачивает голову в сторону, до боли вжимаясь щекой в стену. На израненную шею ложится чужая ледяная рука, чей холод пробирает, кажется всё тело, и пальцы смыкаются на шее, преграждая путь воздуху. Где-то внутри селится тревога. Поддавшись порыву, Вильгельм ещё раз подрывается со своего места и, встав с дивана, как можно тише проходит на середину комнаты. Под ногой предательски скрепит половица, и он останавливается. Вслушивается. В комнате напротив слышится непонятное сопение. Немец, наконец переборов себя, подходит ближе к двери и, невесомо положив ладонь на ручку двери, замирает, прислонившись ухом к дереву. Вошканье сменяется тишиной, однако та продолжается недолго—сменяется тяжёлым дыханием Гриши. На этот раз Калининград долго не раздумывает и, щёлкнув выключателем, включив свет в коридоре, толкает дверь вперёд, впуская самого себя в комнату. Пары секунд не совсем хватает, чтобы полностью разобраться в сложившейся ситуации. Гриша беспомощно цепляется дрожащими пальцами за одеяло, обернувшееся вокруг шеи, и сонно хрипит, пытаясь что-то сказать. Волжский чувствует, как вторая рука Берлина ложится на плечо и сильно сжимает его, словно пытаясь вывернуть кость наизнанку. Наконец получается поднять собственную руку и обессилено попытаться отпихнуть холодную руку немецкой столицы. На мгновение ему показалось, что у него получилось, однако Берхард впивается острыми ногтями в нижнюю часть лица, сдавливая скулы. Твангсте спешно садится на край кровати и, аккуратно положив руку на плечо Сталинграда, несильно трясёт его, пытаясь привести того в чувства. Однако Гриша, кажется, этот жест не оценивает и, ударив немца по руке, отшвыривает её в сторону. За спиной Шпрее раздаётся чей-то знакомый голос, однако слышится он словно через толщу воды. Он нехотя убирает руку с лица Волжского. —Гриша. Гриш. Wach auf. Sieh mich an.—тихо, пытаясь спрятать тревогу, просит Вильгельм и кончиками пальцев аккуратно, практически не касаясь советского, ударяет его по щеке, пытаясь привести в чувства.—Гриша! Wach auf!—чуть громче повторяет он и, отмахнувшись от руки Волжского, которая всё пыталась отпихнуть от себя немца, убирает одеяло, освобождая чужую шею от губительного плена. Сталинград резко распахивает глаза и, вскочив с кровати, чуть не снеся Калининград, так же резко вдыхает, словно вынырнув из воды, после чего сразу же заходится в кашле, согнувшись чуть ли не в три погибели. Твангсте встаёт следом за ним и пытается хоть как-то придержать его, ибо тот шатался на слабых ногах как молодая осинка на ветру. Не переставая кашлять, Волжский переводит взгляд на Твангсте и испуганно шарахается от него в сторону. Перед глазами всё ещё стоит образ Берлина. —Es ist vorbei, es ist in Ordnung.—практически шёпотом произносит Вильгельм, обеспокоенно смотря на Гришу: что ему такого приснилось, что он так боится его?—Wie kann ich helfen?—на эту фразу Волжский судорожно отмахивается и на дрожащих ногах выходит из комнаты. Цепляясь за всё, что попадалось под руку, Сталинград с трудом доходит до кухни. На ощупь он находит стоящий в темноте стакан и наливает в него воду, после чего жадно припадает к прохладной жидкости, смачивая напрочь пересохшее горло. Недалеко от него появляется уже окончательно напуганный Твангсте. Отпив половину, парень облегченно выдыхает и приоткрывает глаза—стакан трясется в руке настолько, что из него выплескивается вода. Гриша осторожно обхватывает дрожащее запястье ладонью другой руки, дабы успокоить её, однако ничего толкового не выходит. За окном опять загремело. Сталинград невольно дёрнулся и многострадальный стакан полетел на пол. Как только он достиг его, то напрочь разлетается на небольшие осколки. Вильгельм не сводит с советского обеспокоенного взгляда. Значит, вот оно что. Вот что осталось Грише на память от тех ужасных четырёх лет. —Гриш, du... —Это ты виноват.—не сводя глаз с осколков, холодно произносит Гриша и переводит презрительный взгляд на ошарашенного и ничего непонимающего Вильгельма. —Was?—аккуратно переспрашивает Твангсте: мозг в столь напряженной обстановке отказывается переводить даже знакомые ему слова, поэтому он вынужден был задать этот вопрос, хотя странное чувство кричало ему, заставляя замолчать. —Это вы виноваты.—начиная тяжело дышать от накатывающего гнева, повторяет Волжский и, повернувшись по направлению к немцу, начинает медленным шагом идти к Калининграду.—Ты. Берлин, будь он проклят. Другие немецкие города. Лондон, Париж, Рим, Вашингтон. Все вы. Вы развязали эту войну! Только вы! Так почему нам пришлось за неё отвечать, а?!—находясь на грани истерики, громко спрашивает Волжский, отчего Твангсте дёргается и начинает планомерно отступать назад.—Тогда почему страдали Минск, Киев? Калинин, Севастополь? В чем они провинились? В чем провинились остальные? Их всех не перечислишь, сколько не старайся, но они все страдали из-за вас и ваших глупых идей.—делая голос то громче, то тише, проговорил Сталинград и наконец настиг своего «врага», зажав того практически в угол. Вильгельм всем существом чувствует, что сзади стена и что дальше идти некуда. Испуганно следит за каждым движением руки Волжского: тот явно настроен решительно, ожидать удара точно следует. —Ещё и ты здесь... Рука Гриши вдруг метнулась наверх, и Твангсте сильнее вжался в стену, но взгляда со Сталинграда пытался не сводить. Этого он и ждал. Лишь когда кулак начинает стремительно опускать вниз, немец отворачивается, инстинктивно пряча лицо. Однако, сколько бы он не ждал, удара не последовало. Вильгельм поднимает напуганный взгляд. Рука Волжского, что всё ещё дрожит в результате кошмара, просто прислонена к стене недалеко от него, а сам Сталинград смотрит пустым взглядом в пол. Твангсте едва заметно выдыхает и предпринимает попытку аккуратно уйти куда-нибудь, дабы переждать эту «бурю» где-нибудь в укромном месте, но тихий голос Гриши останавливает его. —Извини.—убирая руку, дабы немец смог спокойно пройти мимо, хрипло отзывается советский и поднимает уставший взгляд.—Я не хотел. Я не хотел этого говорить. Ты не виноват, я...—он прерывается, удивлённо выдохнув: Твангсте, раскинув руки в стороны, вдруг заключает его в объятия. —Leiser.—коротко бросает Вильгельм и, кидает взгляд на чуть задравшуюся шторку: гроза за окном и не думает останавливаться.