Уроки русского

«Вильгельм не считал себя виноватым.»

Вильгельм никогда не поддерживал позицию Берлина во времена печально известного Третьего Рейха, так с чего бы ему чувствовать вину? Не он развязал эту войну, верно? Не он призывал уничтожать людей, брать в блокады города, уничтожать их, стирая с лица земли бесконечными бомбардировками. Такие дела—вина главных и только их. Тех, кто управляет, а не тех, кто, пускай и вынужденно, но подчиняется. И Кёнигсберг подчинялся, ибо этого требовал Устав. Такие были правила. Такие были нравы в его стране. А вот Сталинград, как понял Твангсте, считает. Калининград тихо выдыхает и прикрывает глаза, невольно, в силу своего роста, утыкаясь куда-то в плечо советского, не выпуская того из объятий. Почему-то именно от этого и обидно. Сталинград вообще единственный, кто обратил на него внимание. Точнее на его «маленькие» проблемы. Те, кто словил его в день их первой встречи, не в счёт, разумеется, но немец прекрасно помнит, как мимо прошло пару городов, которых он уже видел до этого. И никто даже слова не сказал. Про помощь уж и говорить нечего. Масла в огонь подливает то, что он не может объясниться. Хотя... Кого он обманывает? Он, даже зная русский в идеале, ничего бы не сказал в своё оправдание. Гордость не позволит. Он не виноват и точка. —Всё, ладно, прекрати. Я уйду.—тихо, неуверенно, совсем не так, как он обычно говорит, просит Волжский и слабо пытается отпрянуть от немца, однако тот лишь сильнее смыкает руки вокруг парня. Сталинграду ничего не стоило отпихнуть в край обнаглевшего фрица в сторону и со спокойной душой вернуться в свою комнату. Однако предательская спокойная душа чувствовала себя здесь очень даже комфортно. Он вновь предпринимает попытку уйти, уверяя себя в том, что он хочет именно уйти, но, как оказалось, Твангсте тоже не желал просто так сдаваться. Почувствовав, как Волжский более-менее расслабился и перестал вырываться (Вильгельм, к сведению, до сих пор не мог понять, почему тот не оттолкнул его в сторону, как маленького котёнка, хотя мог, очень даже мог это сделать). Твангсте осторожно повернул голову, тем самым приложив ухо к чужому телу. Внутри глухими ударами быстро билось чужое сердце. Калининград прислушался: оно, конечно, не грозило выскочить из груди, как у пойманной пташки, но и не отличалось особым спокойствием. За окном раздался новый, растянутый раскат грома, который, кажется, перебивает стук сердца. Однако, вместо этого, немец чувствует, как Гриша дёргается. Не по своей воле, из-за шума. Шестёренки в голове Твангсте начинают медленно, но верно крутится, составляя всю картинку в единое целое. Именно сейчас до него доходит, почему Гриша не спал в поезде, когда они ехали с Москвы. Волжский боится громких звуков. Теперь боится. Вильгельм вновь прикрывает глаза в попытке представить ту битву, продолжавшуюся двести дней. Ту ужасную мясорубку за обладание городом на Волге—важной стратегической точкой. Как жаль, что люди не знают и не понимают, что город—большее, чем точка на карте. Губы беззвучно шевелятся, словно пытаясь что-то сказать. Твангсте удивлённо распахивает глаза. В голове только одно слово: ломаное, русское «извини». Надо же, минуту назад у гордого и знающего себе цену Кёнигсберга и мысли не было, чтобы просить прощение. «Потому что не за что...» Самому себе напоминает Вильгельм и... —Так и будем стоять?—с лёгкой усмешкой, тихо спрашивает Гриша, прерывая бесконечный поток мыслей в голове Калининграда, медленно проговаривая каждое слово, дабы немец понял, о чем идёт речь —Ja, bis du dich beruhigt hast.—спустя минуту невозмутимо отзывается Вильгельм, поверхностно переведя вопрос Волжского, который тот, кстати, повторил ещё раз. —Я тебя не понимаю.—с нотками скрываемой грусти проговорил Гриша заученную фразу и замолчал, о чём-то задумавшись. Калининград опять прислушался: стуки сердца замедлились, вливаясь в обычный ритм. —Ты не представляешь, как мне сейчас неловко.—проговаривает Волжский, намеренно делая это быстро, чтобы Калининград ничего не разобрал и оглядывается.—Может чаю? Мне что-то уже не очень спать хочется.—потирая затылок, спрашивает Гриша, Твангсте, с мгновение подумав над предложением, согласно кивает. Что может быть лучше кружки чая ранним дождливым утром после пережитого страха? Правильно, ничего. Пока Гриша наполняет небольшой чайник водой, Вильгельм великодушно решает помочь и приоткрывает дверцы шкафчика с посудой. Наткнувшись взглядом на кружки, он опускает взгляд на пол. —Vorsicht, Scherben.—легким движением руки останавливая Волжского, проговаривает он и указывает на поблескивающие при тусклом свете лампы стеклянные останки стакана. —А я уже забыл про это.—проговаривает Гриша и приседает на пол, дабы собрать крупные осколки руками.

***

—Сколько сахара?—поставив на стол две кружки, до которых Вильгельм так и не добрался, спрашивает Гриша и приоткрывает стоящую недалеко от него сахарницу. —Zwei.—отзывается Твангсте, не отрывая взгляда от окна, и резко замолкает, переглянувшись со Сталинградом. —Точно, мы же хотели с тобой цифры выучить. Я совсем забыл.—воодушевленно проговаривает Гриша, помахав ложкой в воздухе, словно дирижёр перед оркестром и потянулся к сахарнице.—Только вот у меня столько вещей нет, чтобы учиться большим числам.—задумчиво продолжает он и окидывает кухню долгим взглядом, параллельно зачерпывая первую ложку сахара. —Ich fühle mich wie ein Kind.—усмехается Калининград и молча наблюдает за тем, как Гриша, что-то увлечённо рассказывая, поставил сахарницу на место, но вот только вместо неё взял солонку.—Ich hätte nicht gedacht, dass ich in diesem Alter zählen lernen würde. —...так вот, можно будет на крупе считать. На рисе, думаю, точно получится. Если он вообще есть.—словно забыв, что Твангсте его «немного» не понимает, продолжает Волжский и насыпав себе две ложки соли, да ещё и с горкой, повернулся к нижнему шкафу, параллельно открывая скрипящие дверцы. Твангсте вновь тихо усмехается и осторожно, стараясь не греметь, «заботливо» убирает ёмкость с солью на место, после чего подпирает голову кулаком, внимательно наблюдает за Гришей. Тот, заметив, что из чайника валит густой белый пар, отключает керогаз и, схватив какое-то полотенце, берётся за горячую ручку. Спустя пару минут между кружками с горячим, ароматным чаем появляется белая, незамысловатая пиала, наполненная рисом. Твангсте с нескрываемым интересом смотрит на Волжского, чуть приподняв бровь: он ведь так и не понял, чего от него хочет Гриша. —Повторяй.—ловко взяв тонкое белое зёрнышко риса, просит Сталинград и кладёт его на гладкую белую скатерть, с которой рис быстро сливается.—Один. —Один.—задумчиво повторяет немец и, подняв руку на уровне глаз, внимательно рассматривает крупинку. —Или единица.—добавляет Гриша, решив, что надо посвятить немца в это знание заранее, пока тот не запутался, в чëм Волжский, по правде говоря, сомневался.—Без разницы, конечно, но при счёте мы чаще говорим один. Или раз, как тебе удобней. —Йеденица.—с некоторым трудом повторяет Калининград, немного коверкая слово.—Sieht aus wie polnisch. Jeden.—скорее для себя, нежели для собеседника, произносит Вильгельм и невольно вспоминает свои года в составе Польского Королевства.—Wie entsetzlich...—хмыкает он и отхлебывает глоток горячего чая, чувствуя как жидкость обжигает язык и нëбо и приятным теплом разливается по всему телу. —Два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.—выложив на столе ещё девять зёрнышек, медленно проговаривает каждую цифру Гриша и складывает руки на столе.—Пока хватит, выучишь это, потом к следующей десятке перей...—договорить он не успел, ибо очень захотелось зевнуть вслед за Твангсте, которым начал овладевать сон. Тот самый сон, который он ждал несколько часов до этого. —Один...—начиная счёт заново, произносит Калининград сдвигая первое зёрнышко в середину. Волжский тем временем незаметно вздрагивает от нового раската грома: возможно, он его бы и не заметил, как и остальные, но в это раз они сидели у окна, откуда было видно молнию. Гриша прикрывает штору и опускается на своё место, параллельно пододвигая себе кружку с чаем. Вильгельм замечает это краем глаза, однако виду старается не подавать. —Два... Не отрывая взгляда от разложенных на столе зёрнышек, Сталинград подносит кружку к своему лицу, глубоко вдыхая горячий запах чая и касается края стекла губами, отхлебывая первый глоток. —Три... Сталинград смешно морщится, когда до мозга наконец доходит в чем дело и быстро соскакивает со своего места, подходя к воде. В комнате раздаётся тихий смех Вильгельма. Что ж, считать он пока не научился, зато его словарь русских слов пополнился огромным количеством новых слов, местами не совсем цензурных.