Уроки русского

Утренняя тишина, что собралась в коридоре, рушится в одно мгновение, когда где-то в районе кухни, после недолгого затишья, слышится громкое, ломаное «отдай» и в свою комнату, чуть ли не сломя голову, пролетает Гриша и быстро захлопывает за собой дверь. Следом за ним летит подушка, которая так и не достигла своей цели, и, недовольно ворча, проходит Вильгельм. Остановившись в паре шагов от входа, он осмотрелся в поисках какой-нибудь палки или чего-то похожего. Входить в комнату самому было бы самым доверчивым и опрометчивым решением за всё его существование, поэтому стоило вооружиться. —Gib mir mein eisernes Kreuz zurück!—как можно громче, чтобы его наверняка услышали, кричит Твангсте и заходит в ванную комнату. —Сначала отдай мне мои отчёты. Мне их через два дня отправить нужно.—спарировал за дверью Сталинград и чем-то подозрительно зашуршал, отчего немец на мгновение насторожился. —Gib мне einen печенье, den du не ешь und den du vor mir versteckst, dann gebe ich zurück твои отчеты.—отзывается Вильгельм и окидывает черенок швабры, безобидно стоящей в углу, оценивающим взглядом. —Сначала помой посуду. Твоя очередь.—вновь переходит в словесное наступление Волжский, надеясь, что правильно понял смысл чужих слов, и осторожно приоткрывает дверь, дабы оценить ситуацию в «логове врага», но вовремя замечает выходящего из ванной Калининграда и быстро закрывает её обратно. —С чего sollte я es waschen? Ich habe vor ein paar Tagen in твоя квартира aufgeräumt.—снимая мокрую из-за недавно разлитой воды, приготовленной для той самой посуды, тряпку, проговорил Твангсте и метким броском отправил ткань обратно в угол. —На данный момент, es ist unsere квартира, не забывай, мы в Советском Союзе живем.—напоминает ему Гриша и оглядывается в поисках защиты от предполагаемого «немецкого наступления».—А я в магазин каждый раз хожу, так что всё по-честному. —Wenn ich in den Laden gehe, wirst du mich dann in der ganzen Stadt Stück für Stück sammeln.—усмехается Калининград, где-то в глубине души сомневаясь, что он правильно перевёл вторую часть Гришиной фразы, и медленно протягивает кончик швабры вперёд. Стоит лишь немного надавить на ручку, и дверь с тихим скрипом приоткрывается. Вильгельм черенком дотрагивается до неё и отталкивает её сторону, чтобы она распахнулась на всю. Переступив на полшага в сторону, немец, держа своё «оружие» наготове, с опаской заглядывает в комнату, однако перешагнуть порог не спешит, сохраняя между собой и входом безопасную, как кажется, дистанцию. Гриши в комнате не видно. Калининград мешкает пару секунд, но все-таки решается зайти и уверенно, хоть и с некоторой осторожностью идёт вперёд, пытаясь скрыть улыбку, полную азарта. Первым в комнате появляется отнюдь не немец. Из-за угла робко выглядывает швабра. Волжский склоняет голову набок, недоуменно смотря на палку, не сразу поняв, что происходит, однако уже через пару мгновений его лицо озаряет довольная улыбка. То, что пустить черенок впереди себя было плохой идей, Вильгельм понимает лишь тогда, когда Гришина рука точным движением ухватывается за него и резко дёргает его на себя, насильно затаскивая Твангсте в комнату. Калининград от неожиданности не успевает отпустить палку и, чуть не падая, вваливается в апартаменты Волжского. Упасть немец и правда не успевает: только он переступает порог, на него тут же набросывают какую-то большую ткань, словно закутывая его в кокон. За мгновение до этого, Вильгельм успевает заметить, что кровать, которую он с таким усердием заправлял, была бессовестно расправлена. Свет мгновенно исчезает из поля зрения Калининграда, и он чувствует, как его, обмотав, предположительно, покрывалом, обхватывают со спины, пытаясь удержать. —Lass mich gehen!—брыкаясь и отбиваясь, сквозь смех восклицает Твангсте и чувствует, как земля уходит из под ног.—So unehrlich! Du bist stärker als ich. Dies ist eine skrupellose Diskriminierung der Schwachen. —Не кричи, я тебя и так не понимаю... Сначала ты помоешь посуду, потом иди хоть на все четыре стороны.—немного приподнимая Вильгельма так, чтобы тот потерял точку опоры и перестал выворачиваться, что мало помогло, проговорил Волжский и хотел было великодушно оттащить немца до кухни, но, к своей неудачи, не заметил, как угол покрывала попал ему под ногу. До Калининграда доносится ранее не знакомое ему слово, и парень чувствует, как они с советским стремительно летят в направление пола. Не успевает спина отойти от далёко не мягкого приземления, как сверху наваливается Волжский. Гриша, конечно, довольно быстро ликвидируется, но вот только это не помогло Твангсте также быстро прийти в себя после такого потрясения. —Du hast mich fast zerquetscht...—болезненно тянет «слегка» взъерошенный Вильгельм и, с трудом приподнявшись на локтях, медленно поворачивает голову назад, окидывая кровать долгим, уставшим взглядом. —Сам виноват.—ничего не поняв из слов немца, отзывается Гриша, тяжело дыша, и с лёгкой улыбкой деловито обтряхивает одежду, сидя на полу напротив него. —Ich habe zehn Minuten lang mein Bett befüllt, undankbar.—подцепив упавшую с постели подушку, Калининград точным броском отправляет её в лицо Волжскому, однако того приобретённые рефлексы не подводят, и она сразу же возращается отправителю. Поймав еë на лету, Твангсте, недолго думая, набрасывается на Гришу, воспользовавшись его замешательством. Советский и правда не ожидает такого «предательского удара в спину», но, прежде чем затылок успевает встретиться с полом, успевает поставить руки так, чтобы подушка не успела коснуться лица. —Стой, стой, стой.—важным голосом вдруг проговаривает Волжский и, как-то странно смотря на слегка опешившего немца, выглядывает из-за застрявшей между их руками подушки.—Сколько ты уже живёшь здесь? Довольно внезапный вопрос заставляет Вильгельма окончательно растеряться. Волжский замечает, как тот переменяется в лице, но говорить ничего не спешит. Калининград хмурится. Взгляд за каких-то пару мгновений становится пустым, бесцельным, словно он смотрит сквозь воздух, в никуда. К чему этот вопрос? Может, продолжить эту шуточную битву было плохой идеей... —Виль, не спи, ночью будешь в свои воспоминания проваливаться.—добродушно хмыкает Гриша, заметив, что Твангсте сейчас не совсем с ним: он прекрасно понимает его, ибо у самого бывают такие же... провалы. Калининград удивлённо распахивает глаза и переводит растерянный взгляд на Волжского. —Etwa... ein Monat überflüssig?—больше спрашивая, чем отвечая, задумчиво отзывается немец и недовольно шипит, что-то бурча себе под нос.—Месяц...—поправляя себя, неуверенно тянет он, пытаясь вспомнить нужное слово, однако, судя по напряжённому выражению его лица, получается плохо.—И ещё немного? Ist das so?—тихо бормочет парень, обсуждая ответ с самим с собой, и замолкает. —Как это будет на русском?—кивнув на подушку, вновь спрашивает Гриша, поняв, что раздумья Твангсте могут затянуться на очень долгое время, и в предвкушении чуть приподнимает уголки губ. Вильгельм окончательно теряется и беззвучно шевелит губами. Волжский уже много раз встречался с этим—Твангсте перебирает в голове все возможные варианты в поисках нужного—и лишь терпеливо ждёт. В комнате становится слишком тихо, слышится напряженное дыхание немца. —Куда ты её кладёшь?—решив немного помочь Вильгельму в борьбе с «коварным русским языком», спрашивает Сталинград и выжидающе смотрит на него. —Под... Голову?—полувопросительно отвечает Твангсте, и Грише кажется, что он слышит, как в чужой голове со скрипом крутятся шестерёнки. —Почти. Под ухо.—согласно кивает Волжский и незаметно напрягает руки.—Слушай и запоминай. Под. Ушко.—быстро произносит он и, резко вырвав эту самую подушку из рук Калининграда, несильно ударяет его по голове, взъерошив и без того всклокоченные волосы.—Подушка. В ту же секунду до Вильгельма доходит—вся эта чертовщина с подушкой всего лишь отвлекающий манёвр. Хитрый и продуманный отвлекающий манёвр. —Ich werde es dir jetzt arrangieren!—отойдя от неожиданного удара, возмущённо восклицает Твангсте и, быстро вскочив, подбегает к закрывающейся двери, на мгновение запутавшись в покрывале.—Волжский! Mach auf!—угрожающе кричит Вильгельм и, когда ручка не поддаётся, ударяет по деревянной поверхности кулаком. —Нет.—легко и непринуждённо отзывается Сталинград и расплывается в довольной улыбке: вводить немца в заблуждение в планы не входило, но в принципе всё прошло очень даже неплохо. —В смысле нет? Mach sofort auf!—опустив ручку до упора, Твангсте попытался открыть её: как и ожидалось, ничего не получилось, куда уж ему сдвинуть этот... «шкаф». —Зачем?—притворно-любопытным голосом спрашивает советский и невольно дёргается от того, что у Твангсте на пару секунд получается совсем чуть-чуть приоткрыть дверь. —Ich...—договорить Калининград не успевает: его перебивает чей-то настойчивый стук в дверь. Волжский удивлённо распахивает глаза и переводит хмурый на дверь. Кого это могло принести в такое довольно раннее время? Да ещё и в выходные. —Опять Московский небось...—недовольно бормочет Гриша и взглядом ищет что-нибудь, чем можно подпереть дверь, за которой бьётся разгневанный немец.—Да иду, не трогайте вы эту дверь.—чуть громче произносит он и, к своему сожалению, ничего не находит, поэтому было решено великодушно пожалеть Твангсте и отпустить его на волю. Волжский бесшумно отрывается от двери и прислушивается. За стенкой стало тихо. Подозрительно тихо. Можно, конечно, было бы зайти и проверить, чего задумал Вильгельм, но очередная волна нетерпеливых постукиваний заставляют отказаться от этого и идти открывать нежданным, а главное незванным гостям. Гриша шумно вдыхает, пытаясь успокоить тяжёлое после бега дыхание и проводит ладонью по волосам, дабы хоть чуть-чуть привести их в порядок. Два быстрых поворота ключа, и дверь открывается. —Рахим?—недоуменно поднимает бровь Волжский, когда обнаруживает на лестничной клетке своего друга, которого никак не ожидал увидеть.—Что ты тут делаешь?—спрашивает он, и в квартире слышится странный грохот, который советский, разумеется, слышит, но решает вежливо его проигнорировать. —И вам здрасьте.—с насмешкой хмыкает Астрахань, деловито сунув руки в карманы, и с интересом заглядывает другу за спину, однако ничего там не видит.—Я же писал, что мы приедем к тебе на выходные. Письмо не пришло что ли?—склонив голову набок, спрашивает он, невольно кинув взгляд на лестницу, где в следующем пролёте висели почтовые ящики. Калининград, негромко цыкнув, поднимает швабру, которую случайно выронил из рук, и прислушивается. Он что-то услышал про письмо, которое должно было прийти Грише, и кажется Вильгельм знает, где оно.

***

—Was ist das?—заметив среди бумаг, которые только что принёс Сталинград, уголок потрепанного конверта, спрашивает Твангсте и аккуратно, чтобы не рассыпать всю стопку документов, выуживает его.—Wie wird es auf Russisch sein? —Письмо это. От Рахима, наверное, я ещё не смотрел.—отзывается из своей комнаты Волжский и спустя мгновение выходит уже в своей домашней одежде, протяжно зевая.—Давай открою.—подойдя к немцу, уставшим голосом произносит Гриша и тянется за конвертом, однако Калининград лёгким движением руки увеличивает расстояние между письмом и чужой рукой.—Вильгельм? —Wo ist das книга, das ich seit einem месяц nicht mehr прочитать kann?—мешая немецкий и русский язык в одном предложения, запинаясь, спрашивает он и, подняв бровь, выжидающе смотрит на Волжского. —Я её тебе не отдам. Ты точно язык сломаешь. Верну, когда выучишь русский.—отзывается Сталинград и резко вытягивает руку вперёд, дабы отобрать конверт, однако у него ничего не выходит, так как Вильгельм, скорее всего, предвидев это, отшагнул назад. —Dostojewski ist ein Klassiker der Weltliteratur, ich muss ihn einfach lesen.—в ответ возражает ему немец.—Es ist ein echtes преступление, mich мешать abzuhalten, sein schönes Werk zu lesen. —Это настоящее наказание для моих ушей, слушать как ты читаешь его и так непонятный слог своим ломаным русским с немецким акцентом.—парирует Гриша и предпринимает ещё одну попытку отобрать письмо у Твангсте, однако настойчивая рука немца, уперевшаяся ему в грудь, заставляет его остановится.—Ты потом ночью разговариваешь. Спать невозможно.—приводит ещё один аргумент он, однако Вильгельм остаётся непреклонен. —Gib das Buch zurück, dann gebe ich dir deinen wertvollen Brief.—гордо приподняв голову, произносит Твангсте и важной походкой, заложив руки за спину, медленным шагом отходит от Волжского. —Ты ведь в курсе, что если я захочу, то во всяком случае отберу его у тебя?—сложив руки на груди, усмехается Гриша и хитро улыбается.—Тут тебе никто не поможет.—уже немного тише, дабы нагнать жути, добавляет он и начинает идти вслед за немцем. —Wie wurde es dort geschrieben?—задумчиво бормочет Вильгельм и, видимо, пытаясь что-то вспомнить, быстро несколько раз щёлкает пальцами.—Тварь я дрожащая... или... Или право имею?—ломанно цитирует он великого классика и отскакивает в сторону, пряча руку с конверт за спиной. Книгу Вильгельм так и не получил... В принципе, как и Волжский письмо.

***

—Какое...—начинает свой вопрос Гриша, но договорить не успевает, ибо ему в голову прилетает, предположительно, подушка, по инерции заставляя его невольно пошатнуться, немного шагнув вперёд, дабы удержать равновесие.—...письмо?—уже цедит он со своим повседневным каменным выражением лица, но всеми силами пытаясь сдержать смешок, и наклоняется за кинутым в него предметом, параллельно смотря назад: Вильгельма уже и след простыл. —Что у тебя здесь происходит?—отталкивая друга в сторону, спрашивает Рахим и, не дожидаясь приглашения, вваливается в квартиру, по пути скидывая обувь.—Взъерошенный какой-то, запыхавшийся. Дрался с кем-то что ли?—он проходит по коридору и, кинув недоуменный взгляд на расправленную кровать с неаккуратно брошенным на неё покрывалом, проходит в гостиную. Ввалившись в комнату, Астрахань замирает в дверях и внимательно смотрит на сидящего на диване Калининграда. Следом за другом заходит Гриша и, заметив немца, вскидывает бровь—пару минут назад он всеми силами пытался отобрать у него свой крест, вырваться из комнаты и, в конце концов, бросил в него подушку, а сейчас спокойно, с важным видом сидел на диване, закинув на него ноги, и читал какой-то журнал, который он откопал под кроватью Сталинграда. Словно ничего не было. Если бы не тяжёлое дыхание, которое до сих пор не восстановилось, и не растрепанные волосы, то можно было бы с стопроцентной уверенностью сказать, что он занят чтением уже несколько часов. Гриша опускает взор немного ниже и замечает на подлокотнике дивана конверт. То самое письмо, которое он должен был прочитать пару дней назад. Тарханов в последний раз оглядывает довольно помятого Вильгельма, который уже и сам заинтересовано смотрит на новое в своей жизни лицо, и переводит взгляд на кровать. Вскинув брови, он с лучезарной улыбкой переводит лукавый взгляд на самого хозяина квартиры. Гриша, подперев плечом косяк, медленно приподнимает бровь и, как бы невзначай ещё раз приглаживая взъерошенные волосы, внимательно смотрит на, кажется, вмиг посветлевшего Рахима. —Я смотрю, вы уже нашли общий язык. Я вам не помешал?—незаметно прикусив нижнюю губу, улыбается Тарханов и косится на Твангсте, который в свою очередь не прекращал рассматривать парня. —Нет, не помешал.—подойдя к дивану, где сидел немец, сухо кидает Гриша и, забирая с подлокотника немного пыльный конверт, как бы невзначай касается Вильгельма, практически невесомо стукнув того по плечу.—Извини, руки не дошли прочитать... Твангсте распахивает глаза и переводит полный недоумения взгляд на Волжского. Что Гриша только что сказал? Или это Калининград что-то не так перевёл? —Wie?—изумлённо тянет он и откладывает журнал в сторону, с неподдельным интересом смотря на советского.—Wie hast du gesagt? —Очуметь, он и правда по-немецки говорит...—чуть ли не счастливым голосом тянет Рахим, подходя ближе к Твангсте, который окинул того слегка настороженным взглядом. —Понятное дело, он же немец.—не сдержавшись, язвительно замечает Сталинград и вновь возращается к Калининграду.—Что я сказал?—уточняет он, однако Твангсте вновь не дают ничего ответить. —Ты его понимаешь?—удивлённо вскинув брови, спрашивает Тарханов и смотрит на Гришу, который, кажется, совсем потерялся в словах. —Рахим, помолчи две минуты, пожалуйста.—пока вежливо просит Волжский, окинув друга взором, отчего тот недовольно цыкнул, но покорно замолчал, и кивает немцу, вопросительно смотря на него. —Руки.—утвердительным тоном повторяет Вильгельм и, дождавшись, пока ему терпеливо кивнут, продолжил.—Не дошли... —Вот это у него акцент... —Рахим. —Руки. Не дошли. Прочитать.—полностью с некоторыми запинками произносит немец: мозг никак не найти смысл этой фразы, ибо это не совсем логично.—Wie ist das möglich?—немного смутившись под взглядом Тарханова, немного тише спрашивает он, косясь на парня. —Руки не дошли это такое выражение. Так говорят, когда что-то не успели сделать. Я потом подробнее про такое расскажу, ладно?—поясняет Гриша и переводит взгляд на Астрахань.—Рахим... —Это так прикольно.—с нескрываемым интересом проговаривает он, мимолетно глянув на друга.—Ты ему по-русски, он тебе на своём, и оба понимаете друг друга. Просто замечательный дуэт. —Рахим, хватит пялиться на него. Как дикарь. Он такой же человек, как и ты.—заметив, что Твангсте уже крайне неловко под пристальным взглядом Астрахани, просит его Сталинград и точным броском кидает письмо на тумбочку: оно всё равно уже не нужно. —А тебе что, жалко?—лукаво улыбнувшись, бросает он, но смотреть на немца и правда перестаёт, на что Вильгельм незаметно облегченно выдохнул. —Жалко.—сухо бросил Волжский и направился к столу.—Ты так и не сказал, зачем приехал.—открыв дверцы шкафа, он достал оттуда три бокала, и с тихим стуком поставил их на стол.—Что-то случилось? —Ну во-первых, почему бы мне не приехать к своему другу в гости просто так, без причины, а во-вторых... У нас к тебе предложение, от которого ты точно не откажешься. —падая на стул, воодушевленно произнёс Астрахань и поймал на себе недоверчивый взгляд Сталинграда.—Потому что у тебя нет выбора, и мы уже всё придумали. —Меня это уже напрягает.—сухо произносит Гриша и хмурится, на секунду запнувшись, видимо, что-то резко осознав.—А мы это кто?