Уроки русского

Незаметно выдохнув, Твангсте неспеша перешагивает порог кабинета и пропадает внутри. Когда за спиной негромко захлопнулась дверь, Вильгельм невольно почувствовал себя загнанным в угол. С подозрением окинув взглядом удаляющегося от него Московского, он обернулся. Слева и справа от входа стояли два человека в форме. По ней-то и было не трудно догадаться—сотрудники МГБ. Значит, и правда что-то серьёзное намечается. Калининград хмурится. Мужчины, кажется, не видят его—лишь пристально смотрят вперёд, словно каменные статуи. Кинув последний взгляд на одного из сотрудников, Вильгельм вновь поворачивается лицом вперёд и щурится—глаза уже успели адаптироваться к полутемному помещению. В окно перед рабочим столом Московского нещадно бьют серые скупые лучи октябрьского солнца. Москва с неприятным скрежетом отодвигает свой стул назад и садится, параллельно начиная рассматривать какие-то бумажки, лежащие перед ним. Не очень заинтересованным взглядом пробегает по строчкам документа и тянется за ручкой. Твангсте оглядывается. Тишина начинает давить. Как, в принципе, и эти серые стены. Они словно... сдвигаются? Возможно. Вильгельм пытается отвлечься от этого навязчивого чувства и лишь только сейчас замечает стоящего рядом со столом Москвы Невского. Калининград на пару мгновений задерживается на фигуре Ленинграда—тот словно был не здесь, не с ними. Где-то далеко, в своих мыслях. —Садись, не стой над душой.—не поднимая глаз, грубо кидает Московский и ставит неаккуратную размашистую роспись в углу листа. Вильгельм недоуменно вскидывает бровь, но просьбу, если это так можно назвать, выполняет. Не очень уверенно подходит к столу и опускается на великодушно предоставленный ему стул. Рука тем временем тянется к шее и, подцепив край ткани, аккуратно стягивает с себя слабо завязанный красный шарф. Тяжело выдыхает. На улице прохладно, а здесь как будто совсем не осталось воздуха. Душно, в груди давит. Твангсте, не дождавшись дальнейших указаний, молча пальто скидывает и вешает его на спинку стула. Легче не становится, но лучше так. Московский вдруг недовольно цыкает и быстрым движением разрывает несколько листов бумаги на две части, после чего небрежно кидает их вниз—там, скорее всего, мусорка. Исподлобья смотрит на немца. Твангсте в долгу не остаётся—смотрит в ответ со всей своей презрительностью к... захватчику? Может ли он его так называть? Вряд ли. Не позволят. Освободитель? Возможно, хотя Вильгельму первый вариант ближе. Москва тем временем выуживает чистый лист бумаги и кладёт его перед Калининградом. Следом, негромко стукнув, опускается и ручка. Немец окидывает вещи недоуменным взглядом, замерев на пару мгновений, и поднимает глаза, вопросительно смотря на Михаила. Тому, кажется, смешно от чужого замешательства, и он, высокомерно хмыкнув, указывает рукой на Ленинград. Вильгельм, сглотнув, оборачивается на Невского, ожидая его слов. —Am ersten Oktober dieses Jahres endete der Nürnberger Prozess.—чуть севшим от долгого молчания голосом, произносит Александр и наконец отрывает взгляд от окна, окинув обоих присутствующих уставшим взглядом.—Ich werde nicht ziehen. Im Zusammenhang mit diesem Ereignis sollten Sie einen kleinen Brief schreiben, in dem Sie sich entschuldigen sollten.—поясняет он и в сторону Московского, получая от того одобрительные кивки. —Entschuldigen?—моментально изменившись в лице, переспрашивает Калининград и немного растерянно смотрит на обе столицы, однако растерянность испаряется так же быстро, как и появляется. —Ja, Sie müssen sich entschuldigen.—терпеливо кивает головой Невский, подтверждая собственные слова.—Крупнейшие города Германии приняли это условие. Остались только вы. —Aber daran bin ich nicht beteiligt. Alle Fragen müssen an Berlin und die Regierung gerichtet sein.—гневно отзывается Твангсте, указывая рукой куда-то назад, и поднимается со стула, скалой нависая над столом.—Sie denken, Sie haben damals auf die Meinung anderer gehört? Ich werde Sie enttäuschen, nein. Wir sind für sie Bauern, die ihre Befehle mühsam befolgten. Nicht mehr als das. —Вы, возможно, и не поддерживали этот режим, но вы ничего не сделали, чтобы помешать. Это тоже можно прировнять к преступлению, не считаете?—Московский, видимо, немного разобрав, что сказал его собеседник, также поднимается со своего места и встаёт в аккурат напротив Вильгельма. —Wie sollen Sie das tun? Eine weitere blutige Revolution inszenieren und Deutschland, das gerade erst begonnen hat, sich nach dem Weltkrieg zu erholen, wieder zerstören?—Твангсте, кажется, уже впечатался в деревянную поверхность стола, пытаясь подойти ближе к оппоненту. —Даже если и так. Вы бы могли в любом случае помешать ему... —Sie, hartnäckige Hauptstädte, können nichts beweisen. Sie sehen nicht weiter als Ihre eigene Nase, was können wir, einfache Städte?—со всей накопившийся желчью бросает Калининград, и Московский, кажется, больше реагирует на интонацию немца, которая ему явно не по душе. —Wilhelm, schreiben Sie einfach eine Entschuldigung und Sie werden frei sein.—спокойно просит Ленинград, пытаясь хоть как-то вырулить накалившуюся обстановку.—Machen Sie es klug. So, wie es die anderen deutschen Städte getan haben... —Genau das. Deutsche. Königsberg soll sich dafür entschuldigen, dass er Berlin nicht verhindern konnte. Ich bin Kaliningrad, ist klar? Die sowjetische Stadt. Und ich habe mit Deutschland nichts mehr zu tun.—шипя, цедит Твангсте и, окинув Московского последним пренебрежительным взглядом, разворачивается к выходу. —В камеру его.—тяжело дыша, раздраженно выдыхает Москва и с грохотом садится на стул, судорожно оглядываясь по сторонам, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Твангсте останавливается и с бешеным блеском в глазах смотрит на приближающихся к нему солдат. Один из них тянется к карману, в котором позвякивает что-то железное. Слух немца не подводит—мгновение и на свету блестит металл наручников. Вильгельм лишь успевает отступить на шаг назад и в ту же секунду чувствует, как его руки заламывают за спину.

***

—Можно один билет до Сталинграда?—тихо просит Волжский и, кажется, только сейчас приходит в себя, отчего слабо дёргает плечами и делает резкий, глубокий вздох, словно очнувшись от страшного сна. Судорожно оглядывается, будто пытаясь кого-то найти. Честно говоря, совсем не помнит, как вышел с Кремля, как пришёл на вокзал, как... А нет, как Калининград выводили, помнит. Только вот так до конца и не понял, зачем немец Московскому. Вильгельм ведь ничего плохого или противозаконного не сделал. По крайней мере, пока у него обитал ничего не сделал, так почему... —Что, простите?—быстрым движением заправив порядку волос за ухо, переспрашивает молодая девушка, продающая билеты, и немного наклоняется вперёд, дабы получше расслышать стоящего перед ней покупателя.—Повторите, пожалуйста.—просит она и, смутившись, опускает взгляд на кассу, словно пытаясь в ней что-то найти. Гриша отмахивается от собственных раздумий, но повторить так и не успевает—только начинает говорить, чтобы вновь озвучить нужное ему направление, как его вдруг перебивают. Какой-то взбудораженный гражданин самым бестактным образом влазит перед ним и, чуть ли не переваливаясь на другую сторону кассы, судорожно пытается вручить свои билеты девушке. —Прошу прощения, мне очень срочно!—отмахнувшись от Гриши, который лишь хотел сказать ему о выпавших из кармана очках, и вновь обратился к девушке.—Поменяйте их скорее, прошу вас, я передумал. Иначе поезд просто уедет без меня... Передумал. Слово словно врезается в память и даёт толчок для новых размышлений. Московский сегодня говорил что-то подобное. Что он имел в виду? Вильгельма? Но насчёт чего тот должен передумать. «Может передумает...» В очередной раз прокручивается в голове, и Гриша задумывается. Крепко задумывается. Отводит взгляд куда-то в сторону и на шаг отходит назад, пропуская вперед очередь. Что-то здесь нечисто... Волжский делает ещё пару шагов назад, а потом и вовсе разворачивается и направляется туда, откуда пришёл буквально несколько минут назад. И насчёт чего Вильгельм должен передумать?

***

—Oh, unser liebster Königsberg spricht bereits Russisch...—довольно неожиданно раздаётся за спиной Твангсте, и тот невольно содрогается: честно, он не ожидал услышать тут вообще какую-либо речь, не говоря уж о немецкой. Однако, ещё больше его смутил голос... Калининград удивлённо распахивает глаза и быстро оборачивается на источник фразы, поддавшись эффекту резко пронзившей его догадки. Перед ним оказалось трое парней. Один из них—именно тот, кто окликнул его—сидел на нарах и маленьким карманным ножом обстругивал небольшую палочку, постепенно превращая её в тонкую щепку. Второй окидывает Вильгельма долгим взглядом, осматривая того с ног до головы, и, презрительно усмехнувшись, отворачивается. Последний же наоборот, спрыгнув с верхней полки, с интересом рассматривает Калининград, словно увидев его впервые. Вильгельм, словно в ответку, внимательно смотрит на троицу. —Тильзит, Гумбиннен и Инстербург.—разрушая скопившуюся вокруг тишину, наконец произносит Твангсте, намеренно растягивая слова.—Какая встреча. Давно я вас не видел.—он складывает руки на груди и принимает более уверенный и спокойный вид, однако прекрасно понимает: простым разговором дело не обойдётся, уж слишком долго он их знает. —Не угадал, Кёнигсберг.—вновь отзывается парень с ножичком и кривится в улыбке, немного шевеля челюстью, словно что-то жуя.—Советск, Гусев и Черняховск.—ломано выговаривая новые названия на русский лад, произносит он, как-то странно поглядывая на Вильгельма. —Ты тоже просчитался, Советск.—намеренно выделяя обращение, парирует Твангсте и краем глаза смотрит на Гусев, который начал медленно обходить его.—Калининград. Я теперь Калининград. —И в этом виноваты вы с Берлином.—втыкая клинок ножа в мягкую деревянную поверхность нар, заключает Советск и тоже поднимается с насиженного места.—Я надеюсь, ты считаешь также. —Разве моя вина, что вы сдались за считанные дни?—недовольно фыркает Твангсте и хмурится: сегодня марафон? Кто быстрее и лучше обвинит его во всех смертных грехах? —Сдаться это одно, но вот не сопротивляться врагу... Совсем другое.—со всей горькой желчью произносить Гумбиннен, обходя Твангсте со спины и аккуратно, касается чужого плеча, настойчиво впиваясь в него тонкими бледными пальцами.—Как ты думаешь, Калининград?—с язвительной насмешкой произнося название прусской столицы, вопросительно хмыкает он, на что Вильгельм брезгливо дёргает плечом, освобождая его. —Я не понимаю, о чем вы. Как это вообще сюда относится?—проговаривает бывший Кёнигсберг и отшагивает, так как к нему всё ближе подходил Советск. —Нам тут добрые люди сказали, что ты неплохо обжился в Союзе. Друзей себе нашёл. Настоящих. Советских.—позади него неожиданно появляется Черняховск, останавливая Твангсте и не давая ему ещё больше отходить назад.—Может ты и вовсе не сопротивлялся при штурме? Возможно, наоборот, намеренно сдался Красной Армии, чтобы перебраться на сторону победителей... —Что за ерунда? С чего бы мне это делать?—без всяких притворств, удивлённо спрашивает Вильгельм и судорожно осматривается, параллельно раздумывая над тем, как избежать драки.—На чем вообще основаны такие глупые теории?—он немного подаётся вперёд, однако его тут же подхватывают под руки Гусев и Черняховск. —На ваших с Берлином плохих, далеко не союзнических отношениях.—холодно поясняет Советск и, злобно сверкнув глазами, резко хватается за чужую шею, но не сжимает её, только впивается холодными пальцами в не менее холодную кожу.—Ты был не согласен с ним. Вечно спорил с ним, высказывал своё неуважение к новому режиму. Разве это не прекрасный повод предать Германию и перейти на сторону такого хорошего и доброго врага? —Ты совсем спятил?!—гневно восклицает Калининград, однако ничего сказать не успевает: рука Тильзита вдруг резко ударяет его под дых, отчего дыхание моментально перехватывает. «Что за прекрасный день...»

***

—Проясни-ка мне всю эту ситуацию.—Волжский, не уделив времени такой ненужной в данный момент вещи, как стук в дверь, резко распахивает дверь в кабинет Москвы и также резко, с громким хлопком закрывает её, быстрым шагом пройдя к рабочему месту столицы. —Что с тобой, Сталинград?—хмуро спрашивает Московский, невольно переглянувшись с удивлённым Смоленском, который до этого о чём-то воодушевленно спорил с Ленинградом. —Я хочу узнать, по какой причине вы сгребли Калининград.—нависая над столом, более-менее спокойно поясняет Волжский и краем глаза замечает, красный шарф висящий на стуле.—Он ведь ничего не делал, как же ваша справедливая советская власть позволила такое несправедливое отношение к невиновному?—он немного склоняет голову на бок и щурится с некоторым подозрением: знает, как такие темы задевают Москву и пользуется этим. —Невиновному? Ты, кажется, совсем забылся. Он один из тех, кто развязал войну, где многие из нас пострадали.—Московский тоже поднимается со своего места и холодно смотрит на Гришу, пытаясь хоть как-то присмирить того. Волжского от этого «многие пострадали» передёргивает. И что он вообще творит? —А с чего ты взял, что он тоже в этом замешан? То, что он был в составе Германии вряд ли делает его виноватым, не считаешь?—отзывается Сталинград и несильно сжимает кулаки. —Если бы не был замешан, то попытался сопротивляться... —Принесло ли результаты сопротивление белогвардейцев во время Гражданской? Разве это как-то помешало установить нашу действующую власть? Может он и сопротивлялся, да только это мало чем помогло. Может он и вовсе был против этой власти?—парирует Волжский, нагло перебивая столицу, и резко замолкает, давая Московскому время на размышления. —С каких пор ты так печешься о нем? Прямо защищаешь...—с нотками подозрения тянет Михаил и опускается на стул, внимательно осматривая Сталинград.—Он тебя ни в какую группировку не завербовал? —Ты же сам повесил его на меня. На мне же теперь ответственность за его жизнь, верно? Вот я и добросовестно исполняю свои временные обязанности, как настоящий советский гражданин.—сухо произносит Волжский и как бы невзначай цепляется пальцами за пальто Твангсте, которое никто так и не убрал. —Ты так уверенно говорил о том, что он не поддержал Берлин...—тянущимся голосом с нескрываемым интересом продолжает Московский, чем привлекает внимание Гриши.—Он тебе сам про это что-то говорил? —Нет, ничего такого не упоминал. Хотя, кто знает, может и говорил. Неудобно, знаешь ли, общаться на разных языках.—с тонким намёком проговаривает Волжский, однако Михаил то ли правда не замечает этого, то ли просто мастерски игнорирует его. «Да даже если бы и сказал, то ты бы в последнюю очередь узнал...» —Тогда с чего такая уверенность в его невиновности?—вновь спрашивает столица и откидывается на спинку стула, ожидая ответа. —Я просто предположил. Точно сказать никак не могу.—запустив руки в карманы отзывается Гриша и отворачивается, рассматривая висящие на стене портреты главных революционеров Союза, всем своим видом показывая, что он не намерен говорить об этом дальше. —Тогда у меня есть ещё одно задание для тебя...—приподнимая уголки губ, тянет столица, с особым интересом смотря куда-то вперёд.

***

Вильгельм с трудом меняет позу—каждое движение отдаётся неприятной тянущей болью во всём теле. Его дражайшие соратники постарались на славу—работали и руками, и ногами—будь он простым человеком, вряд ли бы пережил такую передрягу. Перед глазами всё плывёт, хочется просто упасть на койку и провалиться в сон, но инстинкт самосохранения неистово кричал где-то глубоко внутри и не давал уснуть. Да и Твангсте во всяком случае не смог бы —мало ли. От этих троих, как оказалось, можно многого ожидать. Троица лишь изредка поочереди поглядывает на Калининград. Было бы неплохо ещё поработать над предателем, да так, чтобы все его мысли были заняты только поиском решения их общей проблемы, а именно найти способ вернуться в Германию, домой. До Вильгельма вдруг доносится щелчок замка, и он медленно поворачивает голову в сторону звука. Массивная металлическая дверь вдруг открывается, пуская в тёмную комнату слабые лучики света. Троица переглядывается. —На выход, фриц. Повезло тебе на этот раз.—в камере появляется Московский (собственной персоной, как шепотом отмечает Черняховск) и кивает в сторону выхода, после чего, не дожидаясь Твангсте, выходит. Калининград неуверенно встаёт со своего места и на слабых ногах пошатывающейся походкой идёт к двери, пытаясь игнорировать ноющую боль во всём теле. На своих соратников старается не оборачиваться—много чести, обойдутся. Они и так достаточно сегодня поговорили... —Mach dir keine Hoffnungen. Ich werde nichts unterschreiben oder schreiben.—не успев переступить порога камеры, цедит Вильгельм, подходя как можно ближе к Москве, которого состояние немца явно порадовало. Услышав в ответ лишь сухую усмешку столицы, Твангсте разворачивается и вдруг останавливается, наконец заметив Гришу. Тот лишь терпеливо ждёт окончания «процедуры освобождения», с особым интересом рассматривая каменную стену. Калининград едва заметно хмыкает — несколько месяцев назад он и подумать бы не смел, что будет так рад увидеть Сталинград. Однако виду не подаёт. Лишь оборачивается на Московского, одаривая его последним, холодным взглядом, и идёт вперёд. Идёт, конечно, слишком сильно сказано, но по крайней мере ковыляет точно.

***

—Опять вы?!