Уроки русского

Сталинград, замешкавшись на долю секунды, недоуменно смотрит уходящему Вильгельму вслед, однако через пару шагов немец пропадает за углом, поэтому Волжскому ничего не остаётся, как коротко кивнуть Москве и Ленинграду, молча попрощавшись со столицами, и поспешить за Калининградом. Московский хмыкает и поворачивает голову в сторону Саши, которому, кажется, что на Гришу, что на Вильгельма, что на самого Мишу было глубоко наплевать. —И что он сказал?—сухо спрашивает он, взглядом указав на угол, за которым уже успел скрыться и Сталинград. —Сказал, что ничего подписывать и писать не будет.—словно копируя тон своего собеседника, также сухо отвечает Невский, отшагнув на шаг-полтора назад, и, развернувшись, медленным шагом бредёт по коридору. —И что предлагаешь делать с ним?—Москва неспеша следует за Сашей, держа между ними небольшое расстояние, стараясь не увеличивать его и не уменьшать. —Оставь их в покое. Вильгельм же ясно сказал, что он не поддерживал Берлин всё это время. Разве этого мало?—едва слышно цыкает Ленинград и, искоса глянув на Московского, кажется, преследующего его, немного прибавил шагу. —Не так всё так просто, Невский. Нельзя доверять таким, как он, тебе ли не знать, всё-таки ты тоже в своё время был столицей...

***

Сталинград шёл. Просто шёл следом за Вильгельмом, который петлял по московским улицам с такой уверенностью, словно он жил тут всю жизнь и знал весь город, как свои пять пальцев. Шёл довольно медленно—Калининград хоть и уверенно направлялся вперёд, чуть ли не на каждом углу поворачивая то налево, то направо, но не бежал. Старался идти быстрее, но получалось не очень. Гриша не догонял—пусть побудет наедине со своими мыслями, ему это сейчас надо. Наверное. Волжский не совсем был уверен в этом, но почему-то казалось так. Спустя, кажется, пару часов бесконечной ходьбы в городе начало смеркаться. Волжский всё это время терпеливо следовал за Вильгельмом, от ничего неделания с особой внимательностью смотрел себе под ноги, иной раз откидывая носком обуви какой-нибудь небольшой камушек. Разглядывание дороги как-то неожиданно затянуло, из-за чего он останавливается только в тот момент, когда сам чуть ли не со всего маху врезается в спину Калининграда. Твангсте довольно ощутимо пошатнулся от удара, даже немного шагнув вперёд, но промолчал. —Извини.—тихо выдыхает Гриша и замолкает, ожидая хоть какого-то ответа от немца, однако ни через две, ни через пять минут он не произносит ни слова и всё также стоит посреди тёмного парка с еле работающими фонарями. Волжский вздыхает и, оглянувшись, поднимает взгляд к небу. В темной синеве уже начали зажигаться первые, едва заметные за редкими облаками звёзды. Недалеко от них от краткого дуновения ветра с одинокой среди других деревьев берёзки слетело несколько последних листиков. Гриша медленно выдыхает куда-то вверх, в пустоту—в воздух поднимаются совсем бледные клубы пара. Холодает. Удивляться, разумеется, нечему—всё-таки октябрь месяц на улице, осень. Сталинград вдруг опускает взгляд на спину Вильгельма. Он всё также неподвижно стоял и молчал. Он присмотрелся—плечи Калининграда мелко подрагивали. Скорее всего от холода, ибо немец выскочил из Кремля в одной рубашке. Волжский аккуратно расправляет чужое пальто и смиряет вещь слегка растерянным взглядом. Вновь переводит взгляд на спину напротив и опять смотрит на вещь. Произойди эта ситуация с кем-то другим, Волжского бы это позабавило, но сейчас... нет. Гриша вдруг нахмуривается. Как маленький, ей-богу. Не умрёт же он от этого, верно? Решительно делает один шаг вперёд и... также быстро стушевавшись, неуверенным движением накидывает пальто на плечи Твангсте. Вильгельм вдруг дёргается, словно проснувшись, и удивлённо смотрит вокруг—со стороны могло показаться, что он и вовсе потерялся, забыл, как сюда пришёл. Судорожно оглядевшись, он вдруг чувствует чужую руку, подталкивающую его к скамейке. Вильгельм, на секунду замешкавшись, покорно идёт к ней и чуть ли не со всей силы падает на неё, отчего та жалобно скрипит, но выдерживает. Сталинград аккуратно, к счастью скамеечки, садится рядом, искоса поглядывая на немца, блаженно прикрывшего глаза. Твангсте, кажется, хотел потянуться, дабы размять уставшие мышцы, но вместо этого лишь сгибается пополам, тихо шипя. Гриша с некоторым сочувствием смотрит на него и тянется к нему, касаясь противоположного от него плеча, аккуратно сжимая его. —Очень больно?—чуть хриплым от долгого молчания голосом спрашивает Волжский, чуть наклонившись вперёд, чтобы наверняка услышать ответ немца. Тот лишь отрицательно кивает и принимает более-менее ровное положение, но за живот держаться не перестаёт и почему он до этого ничего не чувствовал? Неужели настолько сильно ушёл в свои мысли? Хех... Жаль, только толку от этого никакого нет. —А если честно?—чуть настойчивее спрашивает Сталинград, однако в ответ получает лишь упрямое молчание.—Вильгельм... —Ich verstehe dich nicht.—сухо отзывается Твангсте, резко повернувшись лицом к Волжскому, и, холодно глянув тому практически в самую душу, также резко отворачивается, отдëрнув плечо от чужой руки. —Как скажешь.—коротко кидает Гриша и, сложив руки на груди, тоже замолкает. Голова, кажется, с каждой минутой становится всё тяжелее. Мысли уже не просто наполняют её—они бесконечно жужжат, медленно, но верно сводя Вильгельма с ума. В памяти постоянно всплывал то голос Московского, то перебивающие друг друга голоса Тильзита, Гумбиннена, Инстербурга, то голос того самого крайсляйтера Вагнера. И, кажется, все пытались наперебой обвинить его в чём-то... Руки с живота медленно переползают к голове. Закрывает уши ладонями, плотно приложив их—совсем не помогает, голоса наоборот стали всё сильнее. Пальцы медленно зарываются в пыльные волосы и несильно сжимают пряди у их основания, словно пытаясь привести себя в чувства. —Опять вы?! От такого возмущенного возгласа и Волжский, и Твангсте синхронно открывают глаза и недоуменно смотрят на источник сего голоса. Перед ними стоит тот самый парнишка из поезда, который вместе с ними ехал со своей бабушкой в Москву. Он явно не ожидал их здесь увидеть, судя по его довольно громкой реакции. —Москва вроде большая, а мы всё равно встретились.—невольно хмыкает Волжский и, встав со своего места, тянет руку вперёд, дабы поздороваться со своим незнакомым знакомым. —И не говори. Земля и правда круглая.—несмотря на своё какое-то пренебрежение по отношению к этим двум, он несильно сжимает чужую руку и наклоняет голову набок, заглядывая за спину Гриши и кивая в сторону Твангсте.—А этот бандит всё равно с кем-то сцепился? Весь битый-перебитый.—заметив пару ссадин на лице немца да и вообще его довольно помятый вид, спрашивает он, быстро оглянувшись по сторонам. —Там личное. По работе.—не очень уверенно произносит Сталинград, искоса глянув на Вильгельма, который, кажется не слушал да и не слышал их разговора.—Сам понимаешь, какое сейчас время. —Это вам, получается, и переночевать негде?—сухо, словно нехотя, спрашивает он, с нотками недовольства растягивая слова, и отводит взгляд в сторону, словно пытаясь не смотреть на Гришу. —Ну почему же? В Москве есть гостиницы, что-нибудь найдём.—честно говоря, Волжский совсем забыл о том, что надо где-нибудь переждать ночь и невольно поежился: на улице становилось всё холоднее. —Нечего по гостиницам шататься. Пойдём. Моя бабушка с меня шкуру снимет, если узнает, что я вас видел и не предложил помощь.—махнув рукой в ту сторону, откуда он пришёл, пробормотал парень и уже пошатнулся в указанном направлении, как вдруг его остановил голос Гриши. —Не стоит, мы устроимся.—отмахнувшись, пробормотал Волжский, краем глаза глянув на Вильгельма, чье поведение казалось совсем странным: тот что-то совсем невнятно, даже для немецкого, бормотал себе под нос. —Я не спрашиваю, а утверждаю.—с некоторым укором повторил он и, развернувшись, пошёл вперёд, тем самым показывая, что отказа он не принимает.—Пойдем.—коротко бросил он, на мгновение обернувшись на застывшего в раздумьях Сталинграда. —Идём, Виль.—негромко произносит Волжский, невесомо коснувшись чужого плеча, отчего немец, почти незаметно дёрнувшись, поднял совсем уставший взгляд на Гришу, после чего медленно встал со своего места и, посильнее закутавшись в пальто, поплелся впереди Сталинграда, пройдя мимо него.

***

—Бабушка, встречай гостей.—не успев открыть дверь, кричит парень вглубь квартиры и первым переступает порог своего жилища, жестом приглашая своих знакомых во внутрь. —Ты чего вернулся, Коль? Случилось чего?—до них доносится обеспокоенный старческий голосочек, а после и слышатся торопливые шаги самой хозяйки квартиры. Калининград лениво оглядывает помещение. Здесь, в отличии от улицы, очень тепло, отчего тело мгновенно расслабляется. Из-за угла появляется их недавняя знакомая и удивлённо смотрит на троицу. Сталинград вежливо здоровается и спешно объясняет ей ситуацию, из-за которой они тут оказались. Не обходится и без язвительных замечаний Николая на этот счёт, за что его постоянно обрывала его бабушка. Вильгельм, приподняв уголок губ, несильно машет ей рукой в знак приветствия и вдыхает сладкий запах, который кажется пришёл вместе со старушкой. Аромат свежей выпечки—такой нельзя ни с чем спутать. Твангсте блаженно прикрывает глаза и ведёт носом по воздуху. Рядом начинает хлопотать сама старушка, чуть ли не насильно стаскивая с Волжского его пальто. От её голоса на душе становится намного спокойнее, и Вильгельму кажется, что он впервые за долгое время вздыхает полной грудью. Безропотно отдаёт свою одежду во власть старушки, с особой внимательностью слушая её причитания—она скорее всего ругалась на его не самый здоровый, можно сказать помятый вид. —Мне правда жаль, что нам пришлось так нагло нарушить ваш покой и потеснить вас. Мы не задержимся, обещаю...—проговаривает Гриша, за что получает едва ощутимый для него толчок в руку: хозяйка квартиры, заслышав такие слова, оставляет побои немца в покое и чуть ли не ругается на самого Волжского. —Ещё чего придумал, ещё чего? Живите, сколько придётся, вы нам нисколько не помешаете. Ну что за глупости? Честное слово, глупости. Проходите, располагайтесь и ни о чем не думайте. Тоже, нашли мне проблему. Потеснили... И нашел же слово...—быстро, настолько, что даже Гриша иногда не понимал, что сказала сердобольная старушка, протараторила она и толкнула практически неупирающегося Вильгельма вперёд, в аккурат в гостиную. —Я пойду, ба. Пока.—напоследок кидает Коля и выходит из квартиры, несильно хлопнув дверью. —В ночь он работает.—махнув рукой в сторону выхода, поясняет хозяйка квартиры, заметив вопросительные взгляды гостей и скрылась на кухне.—Проходите, я сейчас. Твангсте, воспользовавшись некоторым замешательством Гриши, проскальзывает впереди него и первым заходит в гостиную, с интересом оглядывая её обстановку. Маленькая комнатка. Светлая, от тусклого жёлтого света лампочки даже стены кажутся тёплыми. Вильгельм, поддавшись желанию, кончиками пальцев касается до бледно-жёлтых, уже выцветших от времени обоев и обводит едва заметный узор. Дальше до самого окна тянется деревянная стенка—можно сказать роскошь в послевоенное время. Напротив старенький, но верный диванчик и пара кресел. Вильгельм поднимает взгляд—на стене ковёр, красный, и узорчатый до боли в глазах. Одна из обязательных составляющих интерьера. Твангсте делает шаг вперёд и тут же опускает взгляд—ну и на полу, разумеется, тоже. Мягко, тепло. Уютно. И на душе спокойно. Словно не было этих нескольких дней... —Идёмте чаю попьём да покушаете, а то намерзлись на улице.—в комнату заходит и сама бабушка, лучезарной улыбкой выдыхает, стаскивая с белых как снег волос такой же белый платок, паралельно приглаживая морщинистой рукой выбившиеся пряди.

***

—Что же твой друг. Ввязался во что-то?—кивая на Твангсте, спрашивает она, со стуком ставя два бокала с горячим чаем, над которым поднимался белый пар, и подцепила пальцами белое вафельное полотенце, что скрывало целую горку румяных и ароматно пахнущих пирожков. —Не скажу, что ввязался. Обстоятельства так сложились.—не совсем уверенно отзывается Волжский и обхватывает горячую кружку руками, поднося её к лицу, с упоением вдыхая запах напитка. —Бери, что же ты смотришь на них такими голодными глазами.—добродушно, без всякого укора, усмехается старушка и пододвигает корзинку с выпечкой поближе к немцу, который, кажется, и сам не заметил, как молча прожигал её взглядом. —Спасибо.—ломано бормочет Вильгельм и, кратко глянув на Гришу, тянется за предложенным ему пирожком, однако сразу не съедает: вертит в руках, задумчиво разглядывает, словно впервые увидев такое. —Вы нам такое добро сделали, а мы даже вашего имени не знаем. Хотелось бы узнать.—отхлебнув несколько глотков чая, произносит Сталинград, с некоторым недоумением смотря на занятие Твангсте. —Так это не великая потеря, Евдокия Ефимовна меня кличут, будем знакомы.—отмахнувшись, проговаривает старушка и вновь двигает корзинку, только уже поближе к Грише.—Берите, не стесняйтесь. —Евдокия Ефимовна...—также ломано, но с улыбкой тянет Вильгельм и прикусывает пирожок, однако буквально через мгновение широко распахивает глаза и резко наклоняется над столом, держа руку прямо под подбородком: горячий сок попадает прямиком на руку, отчего Калининград несильно шипит, но ладонь не убирает. Многострадально выдыхает и жалостливо смотрит на старушку, молчаливо прося у неё хоть что-нибудь, чтобы поправить ситуацию, однако пирожка со рта не выпускает. Евдокия Ефимовна добродушно, по-матерински улыбается, в тот момент, пока Сталинград содрогается от немого смеха, который так и норовит вырваться наружу, за что, собственно, и получает сильный, насколько это было возможно, толчок по рёбрам.

***

Калининград прислушивается—с соседней комнаты слышится спокойное дыхание хозяйки квартиры. Спит. А ему вот не спится. Ещё и ребра поламывает. Он приподнимает голову и оглядывает комнату. Светло. Ночь ясная, лунный свет освещает помещение бледным светом. Стараясь не скрипеть, поворачивается на спину и приподнимается на локтях, смотря себе в ноги. Евдокия Ефимовна категорически отказалась стелить одному из них на полу, ибо холодно, и уложила обоих «если вы уж так стесняетесь» на диван валетом. Твангсте, наверное, с минуту пытался разглядеть хоть какие-то признаки на сон у своего соседа, но тот, кажется, крепко спал, что, кстати, было редким явлением. Грудь его спокойно вздымалась да и сам он выглядел довольно спокойным. Ну как выглядел? Половина лица была закрыта его же рукой, которую он перекинул через голову, так что видно было лишь нос губы и подбородок. Твангсте рвано выдыхает и негромко сглатывает. —Гриш?—шёпотом зовёт он и поднимается полностью, принимая сидячее положение, ибо руки уже отказывались держать его. —М?—также тихо отзывается Сталинград, отчего Калининград не может понять, спал тот или нет, и немного поворачивает голову в сторону. —Спишь?—спрашивает немец и с глухим стуком опускается на подушку, устремляя взгляд в беленый потолок, на котором играли зайчики от уличных фонарей и тень от веток дерева под окном. —Нет.—практически сразу отвечает Волжский и убирает руку, сжатую в кулак, с лица, слабо зевнув.—Что-то не так?—немного сдвинувшись к краю, задаёт вопрос он и замолкает. Калининград с ответом тянет, молчит. Гриша тоже. Молчание, однако,повисшее в комнате, продолжается недолго. —Как ты? —Warum bist du nicht gegangen?