Уроки русского

—Как ты? —Warum bist du nicht gegangen? Спустя пару минут немного затянувшегося молчания в комнате наконец раздаётся шёпот, который, однако, тут же пропадает. Оба напряжённо прислушиваются. В соседней комнате заскрипела кровать—видимо, хозяйка квартиры повернулась. Калининград лениво прикрыл глаза, переводя на свой родной вопрос Волжского. Два невероятно простых слова уже давно выстроились в понятный ему вопрос, однако разум, кажется, до сих пор пытался что-то отрицать. Заботу от совершенно чужого человека? Чьё-то такое непривычное для него беспокойство? Вильгельм много раз думал про это. За всё своё долгое существование он не помнил, чтобы кто-то вот так вот просто интересовался его состоянием. Твангсте беззвучно хмыкает— у них, немецких городов, так не было принято. Каждый сам за себя и только. Про людей, народ он говорить не будет— у них немного другое мышление, а они, города, олицетворение крепостей, которые строились для единоличной защиты. Не для того, чтобы помогать ближнему своему, а только чтобы защищаться от ближайших и далёких врагов. Взять, к примеру, их с Берлином совместное существование—Берхард, кажется, ни разу за всю историю не спросил банального «как дела». Не только у Твангсте, и не только Шпрее. Что уж говорить о таком большом временном периоде—он не интересовался его самочувствием даже после Кёнигсбергской операции. Да и на протяжении всего отступления Третьего Рейха тоже. Да, Твангсте согласен, тогда ему и не до этого было, ибо он сам тогда отхватил от Красной Армии разрушительного штурма. Но... Он, как столица германского государства, не возразил даже в тот момент, когда Кёнигсберг буквально оторвали от Родины. Аргумент, что Берлин вёл себя, как и подобает побеждённому, сюда не шёл—Шпрее не был вежливым тихоней, особенно на международной арене, это Вильгельм уж точно знает. На то он и столица, как никак. Каким бы тяжёлым не было поражение, тот всегда подавал голос. Что ему помешало в тот момент? Личная неприязнь? Кто знает... —Почему я не уехал?—полувопросительно тянет Волжский, видимо, только-только разобравшись с вопросом немца, и выдерживает небольшую паузу, прежде чем ответить.—Наверное, потому что ты мой друг, и я не смог оставить тебя там одного, зная, что сейчас творится с Московским?—всё с такой же неуверенностью, словно боясь сказать лишнее, неправильное слово, произносит Гриша и замолкает, над чем-то задумавшись.—Мало ли...—кратко кидает он напоследок и закладывает руку за голову, с особым интересом смотря на несильно колыхающиеся занавески напротив. Друг? Как только Сталинград произносит это слово, Вильгельм тут же удивлённо распахивает глаза, растерянным взглядом уставившись в потолок. Волжский серьёзно считает его своим другом? После всего, что с ним произошло? Калининград, сделав довольно резкий рывок вперёд, поднимается на локтях и смотрит на Гришу, словно пытаясь найти малейший намёк на подвох. Тот лишь молча поворачивает голову в сторону, недоуменно посмотрев на Вильгельма в ответ. С пару секунд внимательно разглядывает черты лица собеседника и, заметив в глазах напротив довольно заметную растерянность, также неторопливо отворачивается, бесшумно выдыхает, кладя вторую ладонь в район груди. —Что-то не так?—как бы невзначай, словно его это никак не касалось, интересуется он, всё ещё ощущая на себе чужой, кажется, выпытывающий взгляд и прикрывает глаза, видимо, пытаясь уйти от лишнего внимания. —Как ты...—вполне уверенно начинает Твангсте, но через пару слов запинается и недовольно шепчет что-то непереводимое себе под нос.—Как ты... Ты..—вновь начинает он, однако и вторая попытка не увенчивается успехом, и Калининграду ничего не остаётся кроме как, тихо ругнуться на своём родном. —Говори на немецком, тебе же так легче. Я постараюсь понять.—спокойно отзывается Сталинград, молча выслушав безрезультатные попытки немца объясниться на русском, и едва заметно улыбнулся. —Извини.—с некоторой горечью тяжело выдыхает Твангсте и, тихо усмехается, в который раз осознав свою беспомощность.—Wie hast du gesagt?—уже не с таким запалом, с каким он норовил в начале, спрашивает Вильгельм и принимает более-менее удобную сидячую позу, всё еще смотря на Волжского. —Я сказал, что Московский уже...—задумчивым голосом начинает повторять свои недавние слова Гриша, искоса посматривая на дотошный взгляд собеседника, который, кажется, и не думал отворачиваться. —Nein, nein, du hast mich deinen genannt... Freund.—намного тише, чем до этого произносит Калининград и в его взгляде появляются едва уловимые нотки подозрения: всё ещё не отпускает мысль, что Волжский сейчас рассмеëтся и скажет, что совершенно случайно обмолвился. —Да, друг. Почему бы и нет?—легко и непринуждённо пожимает плечами Сталинград, настойчиво игнорируя тот факт, что он сам наконец полностью осознал такой вывод совсем недавно... буквально пару минут назад, если быть честным. —Du... Glaubst du das wirklich?—неуверенно спрашивает Калининград, уточняя слова Гриши, но вдруг хмурится, немного склонив голову набок.—Was machst du da?—недоуменно бормочет он, когда Гриша натягивает одеяло чуть ли не до самой макушки. —Ты так смотришь пристально, что мне неловко становится. Не делай так.—глухо отзывается Волжский откуда-то из глубин одеяла, но через пару мгновений всё-таки показывается снаружи.—Пожалуйста. Вильгельм вскидывает брови. Смотрит... как? Он за собой ничего такого не замечал. Вроде как на всех смотрит. Ну может с благодарностью. Но как это может смутить? Такой взгляд наоборот льстить должен. Ну минимум не доводить человека до смущения... Твангсте отрывается от своих размышлений и поднимает взор на стену. Озарение не заставило себя ждать. —Ой...—виновато тянет он и невольно запускает руку в волосы, потревожив и так взлохмаченные после безуспешных попыток уснуть пряди.—Tut mir leid, das habe ich nie bemerkt. В аккурат сейчас Калининград поймал себя на том, что на протяжении всего их разговора и своих размышлений он нагло пялился на своего собеседника. И правду странно. В последний раз глянув на всё ещё растерянного Гришу, он лишь тихо прыскает со смеха, прикрывая рот рукой. Волжский на это лишь цыкает и прикрывает глаза, немного приподняв уголки губ. —Не то чтобы я...—словно пытаясь оправдаться, начинает Гриша, но собственную фразу резко обрывает, передумав, потому, задумавшись на пару секунд, аккуратно повторяет ранее заданный им вопрос.—Вернемся к началу разговора. Как ты? Выглядишь не очень, честно говоря. Не так, как обычно.—задумчиво добавляет он, засомневавшись, что его поймут. —Нормально. Schon besser.—грустно улыбнувшись, отзывается Вильгельм и поджимает колени под грудь, кладя на них голову.—Vielleicht ist alles, was passiert ist, das Beste, was passieren konnte...—на выдохе произносит он и вновь замолкает, словно над чем-то напряжённо раздумывая. Сталинград, так и не дождавшись окончания фразы, ничего не отвечает—всё равно не совсем разобрал сказанное, хотя судя по интонации собеседника, там что-то не очень весёлое. Дабы хоть чём-то занять себя, он меняет руки—та, что лежала под головой, кажется, до такой степени онемела, что уже ничего не чувствовала. Поразмяв затекшие пальцы, Гриша лениво чешет переносицу. —Und ich möchte wirklich nach Hause.—словно невзначай добавляет Калининград и как-то странно, с напряжённостью смотрит вперёд, настороженно прислушиваясь. —Дом...—шёпотом начинает было переспрашивать Сталинград, но договорить не успевает: Вильгельм вдруг взбрыкивает ногой, отчего одеяло резко поднимается вверх и вновь опускается на Гришу, накрывая его с головой. Волжский, нахмурившись, хочет что-то возразить, однако вместо этого лишь затихает, как, собственно, и Твангсте—в квартире раздались мерные, немного шаркающие шаги старушки. Женщина что-то совсем тихо бурча себе под нос прошла мимо дивана, на котором «тихо спали» гости, и чем-то зашуршала. Гриша прислушивается—шаги, спустя пару мгновений, затихают где-то в районе кухни. Переборов своё желание выглянуть и разузнать, что там происходит, Сталинград прикрывает глаза. Откуда-то далеко, словно сквозь толщу воды, он слышит лишь глухое позвякивание подстаканников.

***

Калининград лениво открывает один глаз и, к своему несчастью, убеждается в том, что уже светло и пора бы встать. Нет, он, разумеется, и дальше бы спал, если бы не равномерное, тихое постукивание на кухне. Хозяйка квартиры что-то старательно резала и... Да кого Твангсте обманывает? Он может... мог спокойно спать хоть под грохот канонад, но вот приятный запах чего-то вкусного... Как перед таким можно устоять? Он медленно поднимается, принимая сидячее положение, и слегка заторможенно проводит ладонью по лицу, смахивая остатки сна. Оглядывается. В голове всё, что произошло за пару дней, постепенно выстраивается в целостную картину. Вместе с пробуждением приходит и боль. Не такая сильная и ощутимая, как вчера, но всё же есть. В животе неприятно тянущее чувство голода, проснувшееся вместе с немцем и, кажется, пожирающее изнутри. Поддавшись кратковременному порыву бодрости, Вильгельм наконец встаёт и медленно идёт к выходу на чуть ватных после сна ногах. Заходит за угол и останавливается на пороге кухни, где хлопотала Евдокия Ефимовна. Осматривается. На столе замечает старенький будильник, и в голове мгновенно складывается пазл—он вчера стоял в гостиной, где они ночевали. Так вот чем она шуршала посреди ночи. На сковороде что-то очень громко скворчало, из-за чего она не заметила, как подошёл немец. Лишь обернувшись, женщина, с приветливой улыбкой, обнаруживает ещё не до конца проснувшегося гостя и приглашает его присесть, пока она заканчивает с готовкой. Вильгельм согласно кивает и усаживается около окна, обратив задумчивый, слегка заспанный взгляд на послевоенную Москву, где жизнь продолжала идти восстанавливаться и понемногу приобретала довоенный ритм. —Сейчас твой друг придёт, да позавтракаете.—усаживаясь напротив, проговорила старушка и, разгладив слегка сбившийся на коленях цветастый фартук. Друг? Калининград вдруг хмурится и переводит растерянный взгляд в сторону коридора. Ах да... Это самое, а где же, собственно, Волжский? Вильгельм и правда в какой-то момент пропустил факт отсутствия Сталинграда, и, если бы ему не напомнили, честно говоря, то он осознал бы это довольно поздно. Хозяйка квартиры, похоже, решает не вдаваться в подробности ухода второго гостя и возвращается к сковороде, мастерски перемешивая её содержимое. Калининград, не моргая, наблюдает за каждым умелым движением женщины и невольно начинает заламывать пальцы. В наконец проснувшемся мозге откуда-то появляется лёгкое беспокойство. Его ведь здесь не оставили, верно?.. —Вот и он.—махнув в сторону двери, улыбается Евдокия Ефимовна, видимо, заметив некоторые изменения в Твангсте.—Лëгок на помине.—добавляет она и исчезает в коридоре, встречая пришедшего Волжского. —Лёгок на помине...—с некоторым облегчением протяжно повторяет Вильгельм, откинувшись на спинку стула, и тянется за стоящей на столе солонкой, дабы хоть чем-нибудь занять руки. —Доброе утро, засоня.—доносится со стороны коридора, а через пару мгновений на кухне появляется и сам Гриша.—Где же ваша хваленая дисциплинированность? Спите чуть ли не до часу дня.—хитро улыбаясь, произносит Волжский и усаживается рядом, положив на стол несколько бумажек. —Что же ты ругаешься? Пару раз можно, ничего от этого не случится.—в тон парню отзывается старушка и достаёт из авоськи буханку свежего, почти остывшего белого хлеба. —Я не ругаюсь, просто нам вечером на поезд. Не опоздать бы.—подпирая руками голову, спешит оправдаться Волжский и начинает что-то объяснять женщине. Вильгельм не слушает, ибо всё равно почти ничего не понятно—да он и не старается вслушаться. Обводит комнату долгим взглядом и останавливается на билетах. Неужели они наконец покинут этот злосчастный город... Немец хмурится от собственных мыслей и от нечего делать тянется за одним из билетов. Лениво бегает глазами по словам, напечатанным на нём и вдруг широко распахивает глаза. —Калининград?