Уроки русского

Поезд с громким лязганьем металла о металл медленно останавливается около станции. К выходу начинают спешно стягиваться малочисленные пассажиры—переселенцы из областей, автономных и союзных республик. Люди, которые, потеряв свои дома во время бомбёжек, чисток и военных действий или кампаний, приехали строить свою мирную жизнь заново. Начать с чистого листа. Гриша с неподдельным интересом смотрит в окно, рассматривая перрон, где мелькали такие же редкие, как и в вагоне, люди. Скорее, всего многие из них были работниками понемногу восстанавливающегося вокзала. Калининград, в свою очередь, провожает остальных пассажиров долгим, хмурым взглядом, ожидая, пока они все пройдут, забрав весь свой пусть и немногочисленный, но весомый багаж, чтобы спокойно выйти следом за ними. В окно старается не смотреть. Не самые приятные ощущения от сего вида, но выходить ведь всё равно придётся. Он прерывисто выдыхает и, оттолкнувшись от койки, встаёт со своего места. —Идешь?—чуть дрогнувшим голосом скорее от волнения спрашивает Вильгельм, заметив, что Волжский не торопится выходить, и оглядывается, ибо в конце вагона что-то зашуршало. —Да, конечно.—коротко кивнув, отзывается Гриша и, встав, накидывает пальто, что лежало рядом со своим хозяином.—Проходи.—кивнув в сторону уже ожидающей их проводницы, тихо произносит он. Твангсте хочет было возразить, что Сталинград здесь гость и должен идти первым, однако вовремя ловит недовольный взгляд женщины. Быстро переводит взгляд в сторону, слово увидев что-то интересное, и быстро семенит по вагону. Делает вид, что не замечает многозначительного покашливания проводницы, но отчётливо слышит, как за них двоих извиняется Гриша. Коротко оглядывается, дабы убедиться, что Сталинград не отстал, и сходит на перрон. Замирает. Волжский что-то говорит за его спиной, но он не слышит, что именно. Пристально смотрит вперёд, по сторонам, чуть ли не каждое полуразрушенное здание взглядом обводит. С горечью усмехается: словно в чистом поле стоит—центр настолько разнесли, что с перрона открывается «чудеснейший» вид на площадь, что раньше носила имя немецкого вождя. Видимость метров сто-сто пятьдесят, не меньше. Просто чистейший холст,на котором теперь можно лепить всё, что угодно. Например, новый советский город. Калининград. Вильгельм мысленно отсчитывает, сколько он уже Калининград. Получается довольно быстро—около ста дней. Если быть более точным, то сто пять. Сто пять дней он носит русское название. —Ich frage mich, wie die Fläche benannt wird? Zu Ehren von wem oder was?—кивнув в сторону разрушенного центра, с хрипотцой спрашивает он, но скорее не из искреннего любопытства, а просто чтобы закончить это нагнетающее молчание. Сжирающее молчание. —Даже не знаю.—мрачно отзывается Сталинград, с пониманием осматривая развалины: прекрасно понимает каково это, самого чуть с лица земли не стёрли.—Пойдём.—аккуратно обхватив рукой чужое плечо, приобняв Вильгельма, произносит он и подталкивает друга вперёд, дабы тот, наконец сдвинулся с места. Твангсте, сглотнув, послушно начинает идти, осматриваясь по сторонам. Больно. Больно, что разбомбили—сначала англичане, а потом и Красная Армия. Больно, что о полномасштабном восстановлении и речи пока не идёт. Куда уж ему: сейчас главные города страны на очереди, и он их в этом никогда не обвинит и не упрекнет. Во-первых, они—свои, столько лет жили в одном государстве, а во-вторых, он просто не имеет права этого сделать. Не с той стороны баррикад он пришёл, не с той... Улицы словно умерли. Стали серыми, безжизненными. Где-то редко мелькают люди. Ходят осторожно, часто с опаской оглядываясь по сторонам. Война кончилась год назад, но из жизни людей она будет уходить очень медленно. Уж слишком много страшного они пережили за эти годы. Со стороны слышится тихий девичий вскрик. Вильгельм и Гриша одновременно оборачиваются на источник звука—недалеко от них проходила молоденькая девушка с ребёнком лет пяти. Мальчик весело затопал, когда по остаткам дороги быстро покатились картофелины, купленные в полуразрушенном магазинчике напротив. Девушка, стараясь не смотреть лишний раз по сторонам, судорожно собирала их, опускаясь на коленки, но многие, как назло, просто выпадали из трясущихся рук обратно на землю. Волжский и Твангсте переглядываются. Гриша кивает в сторону девушки и подходит к ней, так как стоял ближе, чем немец. —Вам помочь?—присев чуть поодаль от неё, интересуется Сталинград и, подняв одну из картофелин, протягивает её своей потенциальной собеседнице. Волжскому показалось, что он улышал, как внутри девушки что-то оборвалось и с треском упало. Она резко подскакивает с земли и испуганно смотрит на удивленного парня. Её дыхание учащается. Не сводя с Гриши глаз, этого полного ужаса взгляда загнанной жертвы, девушка осторожно тянется к мальчику, который, в свою очередь, рассматривал незнакомца с детским любопытством. Быстро хватает его на руки и, прижав к себе, убегает прочь. Убегает так легко, словно не ребёнка схватила, а порванную хозяйственную сумку, которая так и осталась лежать посреди улицы, не дождавшись хозяйку. —Что это...—Волжский не договаривает: сам успевает понять из-за чего немка со всех ног кинулась в бега, только услышав чужую речь. Вильгельм лишь молча провожает быстро удаляющуюся от них фигуру долгим, слегка беспокойным взглядом. Он хотел было её окликнуть, сказать, что всё в порядке, но она была настолько напугана, что вряд ли услышала бы его. Твангсте шумно вдыхает воздух, блаженно прикрыв глаза. Дома и дышится по другому. Когда, интересно, его соизволят вернуть домой? Московский ничего об этом ни разу не говорил и, походу, говорить не собирался. Калининград поворачивает голову в сторону. Сталинград тем временем расхаживает недалеко от него и, заложив руки за спину, что-то с интересом рассматривает в едва уцелевшем здании. —Гриш? Ты идешь?—негромко окликает он друга и терпеливо дожидается, когда тот подойдёт.

***

Чем ближе они подходят к историческому центру Кёнигсберга, тем отчётливее становятся видны развалины Королевского Замка. Такой же серый, как и город. Выделяется, если только, огромными размерами. Волжский примерно пытается воспроизвести в мыслях его прежний вид до войны. Перед глазами возникает величественный замок с мощными крепостными стенами и огромными, высокими башнями. Однако здесь, в уже Калининграде стоят остатки былой славы и мощи. Все стены были словно пронизаны дырами с неровными краями, только вот остались они далеко не из-за шквалистого огня противника. Трудно поверить, но заместо этих рванных отверстий раньше стояли окна. Многочисленные окна, которые придавали замку некий шик и красоту. Сталинград хмуро сводит брови к переносице и совсем немного поднимает взгляд чуть выше—на самую высокую башню. Стена её просто-напросто проломлена, расщелина протянулась практически от самой крыши башни и до её середины, открывая вид на её пустое нутро, словно сама башня была сделана не из твёрдых материалов, а из картона. От крыши здания осталось буквально одно слово. Теперь все залы, варварски объединенные в одно огромное помещение, нашли своё место под солнцем. Жаль только, что в прямом смысле. В целом, можно сказать, что от некогда огромного замка остались лишь руины. Серые, пыльные руины. Словно и не было никогда Тевтонского ордена и славной истории Восточной Пруссии. Вильгельм с болью смотрит на остатки замка и молча просит лишь об одном—чтобы его восстановили, вернули ему прежний вид. Лишь бы не снесли. Он много перенёс за всё это время, но если он останется без своего начала, своего сердца, то вряд ли переживёт. Остаётся надеяться на милость правительства и—как бы это прискорбно не звучало—Московского. Он-то уже, наверное,что-нибудь предпримет в таком случае. —Он, наверное, был очень красив до войны...—тянет Волжский, всё ещё рассматривая голые стены замка.—Жаль, что он не смог перенести войны спустя столько лет своего существования. —Vor genau einem Jahr, am siebzehnten Oktober, ging Königsberg unter die Sowjetmacht über.—кажется, проигнорировав слова Сталинграда, грустно, но с холодным спокойствием усмехается Калининград, опустив взгляд в пол, и вздыхает.—Heute ist Feiertag... Gehen. Du wirst die Kathedrale sehen.—довольно тихо произносит Вильгельм и, ухватившись кончиками пальцев за чужую руку, тянет его за собой.