Уроки русского

Калининград не с особым удовольствием открывает глаза и сонно вглядывается в темноту, которая медленно, но плавно рассеивалась, говоря о том, что глаза постепенно привыкают к неосвещённой обстановке. Приподнимается на локтях и лениво оглядывается, ещё не до конца разобрав, что происходит. Когда к едва проснувшемуся мозгу наконец приходит долгожданное понимание, он несильно отталкивается от постели и, приняв сидячее положение, протяжно зевает, прикрывая лицо рукой и пытаясь смахнуть остатки сна рукой. За спиной слышится тихий скрип—сначала двери, а потом и половицы, и Вильгельм оборачивается, смотря через плечо на источник звука. Понимает, что скорее всего Гриша, однако лёгкое беспокойство после пробуждения всё же присутствует. Как и ожидалось, из комнаты выходит Волжский. Вид у него, как отметил Калининград, был не очень—уж очень замученный и помятый вид для человека, который спокойно спал. Сталинград немного морщится и, видимо, не заметив в темноте уже проснувшегося друга, тихо бредёт по комнате, держась за голову и стараясь не издавать лишних звуков. Обыденным движением поправляет взлохмаченные волосы и берёт со стола стакан, с вечера наполненный водой. —Опять кошмары?—произносит Вильгельм, смотря на спину Гриши, и сильнее натягивает на себя плед, закутываясь в него почти полностью. Голос немца в скопившейся тишине показался необычайно звонким и громким, несмотря на то, что он сказал это довольно тихо. Волжский дёргается от неожиданности, отчего из стакана немного выплескивается всё ещё нетронутая вода. Он резко оборачивается. Твангсте молча усмехается—чужой взгляд от неожиданности быстро прояснился, значит Сталинград полностью проснулся. Гриша ничего не отвечает, лишь молча кивает и быстро осушает стакан. С тихим стуком опускает его на стол и выдыхает. Окидывает Калининград усталым взглядом и усаживается на стул, откидываясь на спинку. —Извини, что разбудил.—виновато улыбнувшись, произносит Волжский и, прикрыв глаза, плавными движениями массажирует виски. —Я не спал.—отзывается Твангсте и в подтверждение своим словам протяжно зевает, зарываясь носом в плед, дабы спрятать лицо.—Извините... —Оно и видно.—хмыкает Сталинград и покидает своё место, дабы посмотреть время.—Ещё вся ночь впереди...—хмуро тянет он и тяжело вздыхает, нервно потерев руку об руку.—Я пойду, спокойной ночи.—уже тише произносит он и, повернувшись, выходит из гостиной, однако до комнаты дойти не успевает: его окликают. —Ты не будешь спать?—Вильгельм прикусывает язык: немного не так спросил, не с той интонацией что хотел.—Jetzt. Сейчас.—увлекая за собой и угол пледа, он поднимает руку вперёд, словно пытаясь остановить Гришу; тот, однако, и не собирался ничего говорить, лишь оперся на косяк, складывая руки на груди, терпеливо выжидая слов Твангсте.—Ты же не... не уснёшь?—довольно уверенно проговаривает каждое слово он, посматривая на Сталинград, боясь ошибиться во второй раз, но замечания так и не получает, поэтому прячет руку и молча дожидается ответа. —Я постараюсь.—запустив руку в волосы, задумчиво отзывается Волжский, взлохматив и так побеспокоенную причёску.—Хотя бы тебе мешать не буду... —Ты не мешаешь!—как на своём родном, быстро выпаливает Калининград и также быстро прикрывает рот рукой, видимо, сам не ожидая такого поворота событий.—Ты... не мешаешь.—уже спокойней повторяет он и отодвигается на другой край дивана, жестом приглашая друга присесть.—Können wir reden? Поговорим.—немного поправив себя, произносит немец и поджимает ноги, не горя желанием ставить их на холодный пол. Сталинград, всё ещё ошарашенный недавним вскриком Твангсте, лишь недоуменно смотрит на довольно улыбающегося Вильгельма. Приглашение присесть молча, но принимает и без лишних пререканий подходит к дивану. —Поговорим?—вопросительно изогнув бровь, на всякий случай переспрашивает Волжский и садится по другую сторону от него, не сводя с немца взгляда.—Всё в порядке? Ты какой-то странный.—Гриша жмётся от собственных слов: с одной стороны это не очень вежливо, но с другой... это ведь правда. Твангсте не первый день так себя ведёт. Волжский не может сказать насколько давно, ибо сам заметил не сразу: немец постоянно пытался что-то сказать, но сразу замолкал, уходил от темы, которую сам и поднимал. Может сегодня он что-нибудь разъяснит ему. —Да-да, всё в порядке.—отмахивается Твангсте, видимо, совсем не обратив внимания на «невежливость».—Можно мне попросить...—начинает он вполне уверенно, что и не может не радовать Гришу, однако уже к середине почти стихает, словно подбирая слова.—Попросить...—намного тише бормочет Калининград и кидает быстрый взгляд на друга.—Расскажи что-нибудь. Из своего детства, vielleicht?—немного путаясь, произносит он, и Волжский прекрасно понимает, что это далеко не то, что немец хотел спросить на самом деле. —Детства?—задумчиво произносит Сталинград, стараясь откинуть ненужные мысли куда-нибудь подальше.—Я даже не знаю... —Bitte.—просит Вильгельм, умоляюще смотря на своего собеседника, которого окончательно застал в расплох.—Ich weiß überhaupt nichts über dich.Расскажи. —Хм... Я даже не знаю, что можно рассказать.—произносит Волжский, дотронувшись пальцами до подбородка.—Ну, например, как-то с Рахимом мы... Калининград где-то в глубине души чувствует, как с плеч упал огромный валун. Понимает, что этот «валун» уже завтра будет на месте. У него опять ничего не получилось. Да и не должно получится—как вопила гордость—он ведь не виноват, разве обязан он...

***

—Ты сейчас упадешь.—спокойным голосом произносит Гриша, наблюдая за тем, как Калининград уверенно идёт спиной вперёд по длинному бордюру да ещё и активно жестикулирует.—Так... Мюнхен, говоришь... Нальчик. —Не упаду, не переживай.—отмахивается Вильгельм, однако назад на мгновение оглядывается и очень вовремя: бордюр как раз должен был закончиться, поэтому он просто спускается на землю и продолжает идти.—Киншаса. —Амстердам.—довольно быстро реагирует Волжский и поднимает взгляд на своего собеседника, ожидая ответа, параллельно вспоминая ещё названия городов. За это время у него образовался ещё один маленький вопрос—как они с обсуждения Канта перешли на игру в города. С одной стороны, это было даже хорошо, ибо Сталинград не был ознакомлен с его трудами, а у Твангсте просто-напросто не хватало слов, чтобы полностью объяснить всё, что он знает, по-русски. Да и немцу эта игра очень даже пришлась по душе. —Мадрид. —Дили. —Инстербург.—довольно воодушевлённо произносит Калининград, щёлкнув пальцами, но почти сразу же останавливает и себя, и Гришу, который, кажется, уже вспомнил город на нужную букву.—Нет-нет, он же теперь...—он резко замолчал, видимо, попытавшись вспомнить новое название своего старого знакомого, однако нужное слово отказалось приходить на ум, поэтому он просто отмахивается.—Другое название у него. Иркутск. —Касабланка. —Акмолинск. —Красноярск. —Кишинёв. —Владимир. —Рейкьявик. —Калининград... —На «д»?—не задумываясь переспрашивает он, запустив руку в волосы.—Дамаск. —Калининград!—уже громче повторяет Гриша и резко вытягивает руку вперёд, однако немец, кажется, этого и не замечает, погрузившись в раздумья. —Только что же бы...—договорить он не успевает, ибо рука Волжского быстрым движением утягивает его в свою сторону. Вильгельм, не ожидал такого поворота, невольно поддаётся чужому напору и, спотыкаясь, большими шагами проходит вперёд, задевая плечом своего друга. Быстро выравнивается, смотрит сначал на Сталинград, а потом вперёд. —Ой...—мимо них проходят несколько рабочих, в руках которых была огромная железная балка, и по их недовольным лицам Вильгельм понимает, что чуть не снёс их.—Извините...—бросает он вслед, однако в ответ доносится лишь далеко не цензурное слово, из-за чего немец возмущенно хмурится.—Wie unhöflich. Я же извинился.—обращаясь уже к Грише, произносит он, явно недовольный таким положением дел.—Ich habe nichts getan. Frechdachs. —Я тебе говорил нормально идти, ты же меня не послушал.—усмехается Волжский, за что получает угрожающий взгляд друга.—Ну я же прав, верно? —Нарываетесь на подзатыльник, товарищ?—на чистом русском, практически без акцента пока ещё спрашивает Вильгельм, приподняв одну бровь, и складывает руки на груди. —На такой?—парирует Гриша и быстрым, довольно аккуратным, но ощутимым движением руки касается чужой головы и сразу отскакивает на пару шагов назад, ради собственной безопасности. —Беги, Волжский...

***

—Вон, идут. Нарушители спокойствия.—недовольно цедит женщина, облокотившись на перила балкона, и внимательно вглядывается в фигуры двух парней, пытаясь разобрать, кто идёт.—Ну точно они. —Да ладно тебе, Зинаида.—отзывается с дворовой скамейки старик с густой седой бородой, рассматривая шахматную доску с шашками перед собой, и поднимает голову вверх, дабы разглядеть свою собеседницу.—Чай, не у тебя в квартире стучат. —А слышно во всём доме.—бурчит с другого балкона рыжеволосая гражданка, только вышедшая на свой балкон, ибо погода в конце апреля уже позволяла выходить подышать свежим воздухом и не мёрзнуть. —Вот бабы, ну ни минуты покоя. Сами не находились, и молодёжи не позволяют.—вставляет свои пять копеек дворник, подметающий площадку перед домом, и, отложив на пару минут своё занятие, опирается на черенок метлы.—Пусть гуляют, пока молодые. Они везучие, войну прошли, не погибли, а ты на них бочку катишь... Вон той сходи, которая слева.—обращается он к дедушке , и тот двигает указанную шашку, раздосадованно цыкнув. —Доброго дня.—в один голос говорят подошедшие Калининград и Сталинград и по-очереди здороваются сначала с дворником, а потом и со стариком. —Доброго, доброго...—отзывается он и тянется к карману на рубашке, дабы достать одинокую папиросу. —За овсом ходили?—с кривой ухмылкой кидает барышня с балкона, чуть ли не наполовину свесившись с него и внимательно смотрит на реакцию своих соседей, которых явно застала врасплох. —Овсом?—тихо переспрашивает Вильгельм и немного поворачивает голову в сторону Волжского.—Что это? —Зачем нам овёс?—пропустив вопрос друга мимо ушей, недоуменно спрашивает Гриша и переглядывается с ошарашенным дворником, который подошёл поближе. —Ну как зачем?—перехватывает другая, отмахнувшись от собственной пряди волос.—А чем же вы лошадь свою кормите? —Какую лошадь?—хмурится Вильгельм: неужели гражданочки перегрелись на весеннем солнце? —Которая по квартире у вас вечно носится.—ядовито бросает Зинаида и, громко фыркнув, пропадает с балкона, хлопнув дверью. —Это он. Я не виноват.—махнув рукой на Гришу, проговаривает Твангсте и, подняв руки, словно сдаваясь в плен, заходит в подъезд, оставляя удивлённого Волжского один на один с соседями. —Эй, это уже край наглости.—вслед ему проговаривает Сталинград и заходит следом.—Ключи-то у меня, куда рванул. —Вот так и вот так.—с довольной ухмылкой тянет дворник, срубая сразу три шашки, на что старик, до этого смотревший на этих двоих, качает головой.

***

Вильгельм молча лежит на диване и буравит взглядом потолок. За окном поёт какая-то ночная птичка—сама форточка открыта, поэтому слышно прекрасно. Несмотря на это, внимание Твангсте обращено вовсе не на пташку или её пение. Она скорее мешает, но вставать и закрывать окно не хочется. Да и душно в квартире. Стараясь не отвлекаться на звонкое посвистывание, Калининград внимательно слушает. В квартире тихо. По крайней мере в комнате Волжского точно. За всё время своего проживания здесь Вильгельм уже привык просыпаться от чужого вошканья за дверью. Последние пару месяцев Гриша вообще не выходил из комнаты после очередного кошмара, чтобы попить или немного развеяться, дабы не будить Твангсте, поэтому Калининград, в ответ ему, начал вставать сам. Стакан воды и разговоры ни о чем быстро стали некой традицией, которую немец соблюдал каждую ночь с кошмарами друга. Как бы тот не ворчал и не отговаривал его от этой затеи. Вильгельм отмахивался—ему не трудно, правда, о настоящем поводе он, как партизан, умалчивал. Нет, разумеется, он бы и так помог ему, просто... Не скажет же он Грише, что он чувствует ужасную вину. В особенности за его кошмары. Волжский сам много раз говорил, что Твангсте не виноват и что они скоро закончатся. Если бы Калининград знал, что так обернётся весь ход истории то... Всеми силами бы постарался переубедить Петра Третьего не отдавать его обратно Германии. Он выдыхает, краем глаза наблюдая за медленно опускающейся грудной клеткой. Он хочет извиниться. Не просто извиниться—перед Гришей. Остальных он толком не знает, да и Москве никогда такого не скажет. По крайней мере он опять же постарается. Хочет извиниться—уже вроде как принял этот факт, но что-то всё равно не пускает. Не пускало до этого дня. В расчётах он облажался, и Гриша спал спокойно—предсказать кошмар он не сумел. Будить хозяина квартиры не хотелось, однако Твангсте прекрасно понимает: либо сейчас, либо никогда. Твангсте вдруг поднимается с постели, морщась от скрипа, и, шаркая по ковру босыми ногами, тихо подходит к двери. Медленно нажав на ручку, он тянет её на себя, с опаской открывая. Неуверенно заглядывает внутрь, дожидаясь пока глаза привыкнут к более тёмной обстановке комнаты. Гриша, чуть ли не с головой накрывшись одеялом, спокойно спал и даже не подозревал, что к нему пришли. Обычно сон у него чуткий, но пару кошмарных ночей без отдыха давали о себе знать. Калининград выдыхает и проходит во внутрь. Медленно подходит к кровати, аккуратно усаживается на край—Волжский не просыпается и от этого. Немец сначала удивлённо вскидывает брови, однако себя переубеждает—громко сглатывает, явно не зная чего ожидать от друга, и касается чужого плеча, чуть потормошив его.