Уроки русского

Калининград шумно выдыхает и, осторожно ступая по скрипящему полу, проходит в чужую комнату. Под спокойное дыхание лежащего к нему спиной Сталинграда медленным шагом подходит ближе и аккуратно усаживается на край кровати—Волжский, как бы то не было странно, не просыпается даже от этого. Вильгельм нервно сглатывает, явно не зная чего ожидать от крепко спящего друга, и легонько касается чужого плеча, чуть потормошив его. —Гриш...—словно боясь испугать, шёпотом зовёт Твангсте, не убирая руку, однако нужного результата его действия не приносят.—Гриша.—чуть громче произносит он и хмурится, когда тот лишь сонно, видимо, всё ещё не отдавая отчёта своим действиям, пытается скрыться от внешнего раздражителя.—Волжский!—возмущённо восклицает Калининград, сильнее толкнув его в спину, отчего он невольно дёргается. Сталинград от неожиданности резко, можно сказать, даже испуганно, вздыхает и, резко подорвавшись со своего места, садится на кровати, недоуменно смотря на Твангсте. Тот прожигает его слегка недовольным, многозначительным взглядом, терпеливо ожидая, пока друг полностью проснётся. Гриша, всё ещё сонно мигая, накрывает лицо обеими ладонями и слабо потирает его, пытаясь проснуться. —Ты чего кричишь? Случилось что-то?—чуть хриплым после сна голосом, довольно тихо, словно боясь кого-то разбудить, произносит Волжский и окидывает комнату пустым взглядом, пытаясь привыкнуть к темноте. —Да, случилось.—с самым серьезным выражением лица отвечает Вильгельм, наклоняя голову набок.—Ты как? Wach?—как бы невзначай интересуется он, оценивая всё ещё растерянный вид друга. —Кхм, да.—кратко кашлянув, прочищая горло, уже уверенно отзывается Волжский и внимательно смотрит на сидящего перед ним Твангсте, немного напрягшись от столь странного поведения собеседника.—Так что случилось? —Я... Я хочу извиниться.—чуть смягчившись, произносит Калининград, заломив тонкие пальцы, и замолкает, немного поморщившись от боли. Лицо Волжского меняется, кажется, мгновенно. Серьёзность и сосредоточенность, какие могли быть после незапланированного и столь неожиданного пробуждения, вмиг испаряются, оставляя после себя лишь далеко не наигранное непонимание. Он вдруг нахмуривается, сводя брови к переносице. Долго смотрит на смутившегося от такого пристального взгляда немца, будто пытаясь найти что-то в его лице. —Я думал что-то действительно важное, а ты ерунду городишь.—недовольно цыкает Сталинград и, подцепив примятое чужим телом одеяло, натягивает его на себя, ложась обратно.— Иди спи уже. —Ich meine es ernst! Гриш, я правда хочу извиниться.—перехватив одеяло из рук Волжского, Вильгельм тянет его обратно, не давая парню вновь скрыться под тканью, уходя от разговора.—Я... —Я уже сказал, не неси ерунды и иди спи.—бурчит он и довольно резко отпускает край одеяла, из-за чего Калининград невольно откланивается назад, но равновесие удерживает и остаётся на месте.—Придумал тоже... —Ich leide seit Wochen. Гриш, ну нельзя так.—в ответ ему лишь раздаётся тишина и громкое сопение друга.—Хотя бы поговори со мной. Bitte.—умоляющим тоном просит Вильгельм, упрямо смотря на недовольного таким раскладом дел Волжского.—Пожалуйста... Сталинград вновь поднимается. Прикрыв глаза, трет виски пальцами и устало выдыхает. Чуть наклонив голову, смотрит на немца, терпеливо выжидающего окончательного ответа со стороны Волжского, с которым тот явно затягивал, и затягивал намеренно. —Единственная ночь без кошмаров...—многострадальчески тянет Гриша, медленно поднимаясь с тихо скрипнувшей кровати.—Единственная. И так бесценно провести её.—вскинув указательный палец вверх, добавляет он и кивает в сторону двери. Калининград кратко улыбается, прекрасно осознавая, что вся злость со стороны Волжского практически профессионально наиграна, и тоже поднимается с постели.

***

—Итак, о чём ты вдруг так захотел поговорить посреди ночи?—с негромким стуком поставив на стол две кружки с горячим чаем, спрашивает Волжский и двигает сахарницу на середину, на что немец кратко кивает. —Я же уже сказал, что хочу извиниться.—потянувшись к чайной ложке, что лежала около края, серьёзным тоном поясняет Вильгельм, искренне не понимая, к чему был задан столь странный вопрос, ответ на который был очевиден. —Ты мне лучше объясни, зачем тебе это?—усевшись напротив Твангсте, спрашивает Гриша и складывает руки на столе, словно школьник на уроке, чуть вскинув бровь. —Du sagst es so, als ob du nicht fast jede Nacht von den Schrecken des Krieges träumst.—с нотками обиды в голосе отзывается Калининград и, сам не замечая того, машинально насыпает пару ложек сахара в чужой чай, а после и самому себе.—Это минимум неуважение zu seinem mentalen Zustand. —Даже если и так, то какое отношение к этому имеешь ты?—чуть наклонившись вперёд, спрашивает Волжский и кидает краткий взгляд на окно, ибо там мелькнул какой-то отблеск света. —Самое что ни на есть прямое... —Звучит так, будто ты самолично каждый дом бомбил.—тут же парирует Сталинград и, также взяв ложечку со стола, с звонким позвякиванием мешает чуть остывшую жидкость, задевая стенки кружки. —Aber ich konnte es... —Как бы это грубо сейчас не прозвучало, но... Ничего ты не мог.—кинув тяжелый взгляд на Вильгельма, спокойно произносит Гриша, отчего немец, кажется, окончательно стушевывается.—Вряд ли Берлин тебя бы послушал. А люди наверху... Тем вообще, мягко говоря, наплевать.—договорив, он замолкает и поднимает кружку, поднося её к лицу. —Я не соглашусь.—задумавшись на пару секунд, отрицательно мотнул головой Твангсте.—Sowohl auf deine Verteidigung als auch auf meine wurde viel Kraft geworfen. Не говорит ли это о том, что... —Но они ведь могли и вовсе не допустить войны, как думаешь?—чувствуя некоторую неловкость за то, что он уже в который раз перебивает собеседника, произносит Сталинград и отхлебывает несколько глотков крепкого чая. —Ты прав.—с тихим вздохом соглашается Вильгельм, чуть опустив голову, и прикрывает глаза.—Мы немного отошли от темы. —А мне кажется от этой темы пора не то что отойти, а полностью забыть о ней.—вновь с тихим стуком поставив кружку на стол, проговаривает Волжский и подпирает голову кулаком. —Просто... Ich erinnere mich an den Tag des Angriffs, diese drei Tage, и...—немец запинается, ожидая, что его вновь перебьют, доказывая обратное, однако собеседник, сидящий напротив, лишь складывает около носа ладони домиком и внимательно смотрит на него, готовясь молча слушать.—...ощущение не самое приятное. Ужасно. И du und deine Leute haben monatelang in diesem Albtraum gekämpft. Не представляю, что они чувствовали после этого.—с каждым новым словом его голос становился всё тише и тише, пока вовсе не пропал, из-за чего в квартире стало неприятно тихо. —Почему тогда не подписался у Московского, что раскаиваешься и просишь прощения?—поняв, что продолжение чужих слов не последует, спрашивает Гриша, чуть прищурив глаза. —Не знаю.—сглотнув, коротко отзывается он.—Не смог... —Или потому что считаешь, что виноваты верхушка и Берлин? —Natürlich gibt es ihre Schuld daran, und sie ist sehr gewichtig.—недовольно фыркает Калининград, явно не обрадованный тем, что немецкую столицу упомянули ещё раз.—Но... —Тогда почему сам извиняешься, раз считаешь их виноватыми? Этот вопрос остаётся без ответа. Вильгельм просто молчит, уперевшись взглядом в гладкую поверхность стола. Он правда не знает, что ответить. Честно, извинится хотелось именно перед Гришей—он уверен, что и для остальных придёт время, надо лишь подождать, когда они пересекутся, но... Но пока здесь был только Волжский. Тот, кто, можно сказать, принял его, по-настоящему считает своим другом. И Вильгельм правда благодарен ему за это. Он вообще не представлял, что город, вроде Сталинграда, подпустит его так близко. Разговорчики после февраля сорок третьего ходили по всей Германии. И они были устрашающими. Сталинград стал тем, кто не сломился под тяжестью немецких войск и утер самодовольному Берлину нос. Хах, германские города ещё долго подначивали свою столицу после сокрушительного краха. Весёлый дух остался ненадолго—буквально до окончательного перелома в войне. И честно, Вильгельм был рад встретиться с кем угодно, когда угодно, но только не со Сталинградом. Однако, жизнь, как оказалось, любит шутки—именно Волжский стал тем, кто разогнал тех самых «кого угодно», не оставил в беде. —Если тебе станет от этого легче, то твои извинения приняты.—слабо кивнув головой, произносит Гриша с задумчивым видом и поднимает глаза на Твангсте.—Только вот я не считаю их уместными. Я не держу и не держал на тебя ни обиду, не злости. Да, скажу честно, мне не понравилась эта затея Московского. Да и перспектива уживаться со своим, хоть и бывшим , но врагом была так себе. Но ты оказался не тем, кем тебя да и вообще вас описывали.—медленным, размеренным темпом проговаривая каждое слово, поясняет Волжский и замолкает, давая немцу время обдумать его слова, переварить. Вильгельм молчит. Сказать ему теперь точно нечего. Мысли роятся, однако одна всё же пробивается, словно луч солнца через тучи. Если бы он знал, что-нибудь о Волжском на тот момент, то правда бы остался в России после Семилетней войны. Он тихо усмехается, смотря в тёмную гладь окончательно остывшего чая. Гриша молча встаёт со своего места.Твангсте головы не поднимает, но краем глаза видит, что Волжский остановился около него. Чужая, немного тяжёлая рука опускается на его плечо и несильно сжимает его. —Знаешь, а я рад, что так получилось.—вдруг произносит Калининград, подняв взгляд на друга.—Может и неплохо, что я теперь советский. Да... Absolut nicht schlecht.—мягко усмехается он и, покинув стул, лишь крепко обнимает слегка опешевшего от столь неожиданных действий Гришу.—Спасибо... —Какой же ты всё-таки сентиментальный.—по-доброму усмехается Сталинград, взъерошив ладонью чужие волосы, на что их хозяин лишь фыркает.—Вроде старше меня, да и Европу всю в страхе держали... —Извините, ваши замечательные речи меня слишком рас... Раст.. Растрогали.—театрально смахнув несуществующую слезу, восклицает Твангсте и, сначала слабо прыснув со смеха, а потом и вовсе чуть ли не во весь голос смеётся от глупости собственной выходки.—Извините... —Ваши извинения пригодятся завтра, когда мы будем слушать новый выговор про несоблюдение тишины в доме.—с улыбкой произносит Волжский, многозначительно посмотрев на потолок, как бы метаморфически говоря о своих любимых соседках. Вильгельм лишь несколько раз кивает, подтверждая теорию друга о том, что так и будет. Сталинград кидает краткий взор на часы—чуть больше четырёх. Красноречиво зевнув, он молча направляется в сторону комнаты. Твангсте лишь провожает его взглядом, и лишь тогда, когда Гриша скрывается за дверью, тихо произносит: —Danke...