Уроки русского

—Ты сейчас ноги намочишь.—подняв бровь, предупреждает Калининград, заметив, что за спиной Волжского замаячила довольно большая лужа, образовавшаяся из-за недавних дождей. —Не отвлекайся.—обрывает его Сталинград и, успешно, не глядя, обойдя преграду, на мгновение замолкает, о чём-то крепко задумавшись.—Та-ак... В каком году.. В каком году, каком году... О, когда Германия стала единым государством? Я когда-то слышал или читал, не помню, что там было много отдельных государств. —Многие княжества во время наполеоновских войн объединились в Се-ве-ро-гер-ман-ский...—задумчиво и довольно легко начал немец, однако к концу фразы всё же пришлось притормозить и перейти на слоги, чтобы окончательно не запутаться. —Союз?—вопросительно тянет Гриша, в свою очередь подсказывая другу правильное слово. —...нерушимый...—Вильгельм вдруг тихо ойкает и поднимает на Волжского широко распахнутые глаза, полные удивление.—Я случайно, честно. Волжский лишь тихо посмеивается и, резко развернувшись, заворачивает налево, к зданию. Калининград, совсем не ожидая незапланированной смены маршрута, тормозит, едва не упав, и недоуменно смотрит на спину удаляющегося от него Гриши, который, кажется, и не собирался объяснять своих действий. —Ты куда?—спрашивает он и спешит за парнем, дабы не остаться одному на улице. —На почту. Может чего до востребования лежит.—окинув невысокое здание изучающим взглядом, отзывается Волжский и, дождавшись Твангсте, открывает перед ним дверь, с самым галантным видом пропускает его вперёд.—Прошу Вас. —Не стоило, но сердечно благодарю Вас, сударь.—приложив левую руку к груди, восторженным тоном произносит Вильгельм, сдерживая усмешку, и немного наклоняется вперёд, удостоив собеседника несильным поклоном.

***

—Только время зря потеряли. И чужое зря потратили.—вваливаясь уже в ставший родным подъезд, бурчит немец.—Ещё и нотации пришлось слушать.—добавляет он, напоминая о том «злом дядьке», который, почему-то, назвал себя директором почты и грозился вызвать милицию.—Где тот спокойный и грозный Сталинград, которого я год назад боялся больше бомбардировок? —Ты сам виноват.—с лёгкой улыбкой парирует Гриша, преодолевая за один шаг две ступени, отчего Твангсте приходится чуть ли не бежать за ним. —Warum ist das so?—скорее возмущённо, нежели удивлённо, вопрошает немец и даже останавливается, дабы лучше расслышать ответ. —Ты плохо на меня влияешь.—хмыкает Волжский, оглянувшись.—Говорил мне Рахим, не связывайся со странными дядями. Ну...—он тоже останавливается и окидывает окончательно опешившего от такой наглости Твангсте долгим, оценивающим взглядом.—...в моём случае со странными дедушками... —Слушай, дедушка.—после недолгого молчания, наконец отвечает Калининград, до которого, видимо, только спустя пару минут дошёл смысл сказанного.—Мне всего лишь шестьсот девяносто два года. Это не очень...—он не договаривает: обрывается на середине фразы и смотрит вперёд, за спину обернувшегося Гриши. —Добрый день. Вы не могли бы подсказать, где сейчас хозяин этой квартиры?—раздаётся в паре шагов от Сталинграда, и он, сменив весёлый настрой слегка удивлённой серьёзностью, повернулся на голос: перед ним, на лестничной площадке, указывая рукой на дверь, стояла невысокого роста девушка, которая, судя по сумке, свисавшей с её плеча, была почтальоном. —Это моя квартира. Что-то случилось?—произносит Волжский, кратко переглянувшись с догнавшим его Калининградом. —Мне нужно передать письмо. Вы Вильгельм Твангсте?—она запускает руку в сумку и быстрым движением пальцев начинает перебирать бесчисленные газеты и конверты, ища среди них нужный. —Ну он пока не Твангсте, а вот я уже давненько.—опережая Гришу на пару шагов, отзывается немец и, почувствовав неприятный толчок локтем со стороны друга, невольно шипит, однако улыбку с лица не убирает. —Ага, уже лет семьсот... Девушка, видимо, не придав чужим словам какого-то особого значения, ничего не говорит — лишь молча передаёт письмо и, коротко попрощавшись, быстро спустилась по ступенькам, цокая каблуком сапог. Вильгельм помахал конвертом перед носом Волжского, словно хвастаясь перед ним. Тот, в свою очередь, лишь тихо цыкнул и прошёл вперёд, доставая из кармана ключ. —От кого это?—стаскивая с себя пальто, спрашивает Гриша, взглядом указав на письмо и захлопывает за собою дверь: на каждом шагу звучно хлюпает обувь—одну лужу он все-таки не обошёл. —От поклонницы.—усмехнувшись, кидает в ответ Твангсте и внимательно изучает слегка размашистые записи в углу. —С каких пор Московский твоя поклонница?—на ходу вырывая из чужих рук конверт, с издёвкой произносит Волжский и задумчиво вертит бумагу в руках. —С тех самых. Не завидуй.—вновь отбирая письмо, с улыбкой приговаривает Вильгельм и конверт, с его лёгкой руки, улетает куда-то на стол.—Но это позже. Я ужасно хочу есть... —Сегодня твоя очередь харчи варить. Можешь приступать.— с этими словами Волжский, под удивлённо-возмущенный взгляд немца, демонстративно ложится на диван и, закинув ногу на ногу, прикрывает глаза. —Во-первых, с чего это моя? А во-вторых, что такое харчи...

***

Догремев уже чистыми тарелками, Гриша, к своему счастью, наконец убирает их на место. Глазами обнаружив нужное сейчас полотенце, он аккуратно подцепляет его и лёгкими движениями стирает с рук многочисленные капли воды. Поднимает взгляд — на диване, с довольной физиономией, сидел немец и что-то с интересом разглядывал в старом, слегка пошарпанном журнале, держа в руках бокал с чаем. Сталинград хмурится: ну и подумаешь, проиграл он. Подумаешь, в камень-ножницы-бумагу. Подумаешь, кучу посуды пришлось перемыть из-за этого. Интересно только, откуда куча, если их всего двое. —Ты письмо-то хоть прочтёшь?—кивая на конверт, который уже успел перековылять со стола на подоконник, спрашивает Гриша и бросает полотенце на спинку стула.—Или оно так и будет валяться, пока Московский лично не приедет? Вильгельм вдруг распахивает глаза и убирает кружку от лица, судорожно рыская взглядом по квартире. Волжский, усмехнувшись, вновь указывает на его новое местоположение, куда его Твангсте сам, собственно, и убрал. Ну как убрал — откинул, чтобы не оно не намокло от воды, которую он сам же и разлил. —А я уже и забыл про него.—спешно отхлебнув всё ещё горячий чай, быстро бормочет Калининград и жмурится: видимо, язык всё-таки обжёг. —Оно и видно.—хмыкает Волжский. Твангсте, несмотря на то, что напиток был всё ещё горячим, быстро допивает его. Горло обжигает, но не больно, а скорее приятно: организм успел привыкнуть к температуре. Протягивает руку с кружкой вперёд и требовательно ей помахивает, дабы Гриша поспешил и забрал у него её, пока он сам высматривает конверт. Сталинград лишь вскидывает брови, недоуменно смотря на в край обнаглевшего немца. —Я тебе служанка что ли? Ты эти империалистические замашки оставь, у нас социалистическое общество, нечего эксплуатировать трудовой... —Bitte.—замученным голосом тянет Вильгельм и жалостливо, в совсем чуждой для себя манере, смотрит на опешившего Гришу. Он с несколько секунд молчит, переваривая ситуацию. Негромко цыкает, выказывая своё недовольство, и небрежно забирает кружку под победный смешок Твангсте. Однако, встать ему всё равно приходится — до тумбочки он так и не смог дотянуться. Не очень аккуратно распечатывает конверт и достаёт чуть желтоватый, исписанный почти чёрными чернилами лист, параллельно разворачивая его. Волжский ставит кружку на стол и, сложив руки на груди, останавливается посреди комнаты, ожидая, пока Вильгельм озвучит содержание письма. Калининград было выразительно, жестикулируя в такт словам, начинает читать, однако быстро замолкает, бегая глазами по строчкам. Эмоции на лице немца меняются буквально за пару мгновений. Брови медленно сползаются к переносице, уголки губ опускаются, делая Калининград более хмурым. Сталинград недоуменно смотрит на друга, однако немец посвящать его в свои дела не торопится. Дочитывает. Игнорирует размашистую подпись в самом конце письма и поднимает пустой взгляд. Смотрит, словно в никуда, что-то обдумывая. Волжский делает неуверенный шаг вперёд и останавливается. Вильгельм молчит. Медленно садится на диван, сминая бумагу в руке. Также, не сказав и слова. Гриша, честно, не хотел лезть не в своё дело, однако убитый вид Твангсте... оставлял желать лучшего. Волжский тихо вздыхает и подходит к другу. Садится рядом, практически прижимаясь к чужому боку. —Ну и что там у тебя?—мягко спрашивает он, аккуратно забирая смятый лист из чужих рук, и, расправив его, начинает читать: сначала вслух, а потом так же, как и немец пару мгновений назад, молча. —Это, получается, тебе...—тихо, не совсем уверенно, тянет Сталинград, складывая письмо вчетверо, и чуть склоняет голову набок. —Ja.— постукивая пальцами одной руки по тыльной стороне другой, грустно усмехается Вильгельм, поняв, о чем хочет сказать Гриша.—Пора... Домой. К себе домой.

***

Твангсте молча сверлит потолок задумчивым взглядом. В голове, в принципе, как и всегда, целый рой мыслей. Однако, все они сводятся к одной—к той, которая больше всех свербит душу—что будет дальше? Ведь вернётся он не в немецкий, некогда неприступный Кёнигсберг, а в советский, освобождённый от нацистской власти Калининград. Вильгельм пусто усмехается—первое, чем он запомнится своей новой стране, это штурмом. Идеальным штурмом Красной Армии. Небольшое количество потерь на фоне численного и силового превосходства врага. —Не спишь?—вполне неожиданно раздаётся позади немца, однако он не вздрагивает, лишь оборачивается, с нотками удивления рассматривая фигуру возникшего в дверях Волжского. —Не спится.—тихо отзывается Калининград, понимая, что ответа, в принципе, и не требовалось, и садится на постели, освобождая место подошедшему Грише. Он молча садится рядом и поворачивает голову в сторону незашторенного окна. Темень. Небо уже с вечера затянулось практически чёрными облаками, делая его ещё ниже. Глаза, однако, уже привыкли к комнатной темноте, и если видимость была не прекрасной, то минимум хорошей. —Ну что ж, рассказывай.—переведя взгляд на немца, с лёгкой улыбкой произносит Волжский, и Вильгельм тяжело вздыхает: чужой голос действует как спусковой крючок. И он рассказывает. Говорит, говорит, без умолку. Чаще на немецком—лишь изредка опомнившись от собственного монолога, начинал рассказ на русском, сильно запинаясь, торопясь, пока опять не переходил на свой язык. Говорил про всё, про что вспоминал. Про юность. Про ещё прусскую юность. Даже помнил забытый, давно затерявшийся во времени прусский говор. Совсем немного, пару слов, да и те не очень отличались от некоторых немецких и, что удивительно, славянских слов. Помнил, как на его уже захваченные земли пришли немцы, отчего, в принципе, пруссы-то и пропали как отдельный народ—растворились в захватчиках. Рассказывал про Тевтонский орден. Разумеется, как Кёнигсбергский замок закладывали Калининград не помнит — что с него взять, если он на тот момент был практически разрушенным поселением — а то что он первые два года и вовсе деревянный был, так вообще только по рассказам старожилов слышал. Как и про Великое Прусское восстание. Давно это было, не стоит ворошить. Как и то, что тот Самый Орден признал себя польским вассалом и перенёс столицу сюда, в Кёнигсберг. А вскоре здесь началась история и Прусского Герцогства. —А после того, как во время Семилетней войны российские войска вошли в город и жители приняли российское подданство, этот «Старый Фриц» больше ни разу не приезжал к нам.—усмехается Калининград, махнув рукой куда-то в сторону. А Сталинград слушал. Где-то поправлял чужие оговорки, а где-то даже яростно спорил. Про всё слушал, понимающе кивал, задавал собственные вопросы, от которых Вильгельм иной раз отмахивался, распалившись в монологе. Особенно, если рассказ начинался про другие немецкие города. Однако, сколько бы веков с тех времен не прошло, а они уверенно приближались к двадцатому столетию.

***

—Не думал я, что империи так закончат своё существование...—уже намного спокойнее, нежели пару часов назад, произносит Твангсте, перебирая в руках ткань подушки, которую он успел отвоевать у Гриши, и осекается. Замолкает. Поднимает взгляд на Волжского. Тот, скомкав плед, подложил его себе под спину, ибо та уже требовала какой-нибудь мягкой поверхности. Сталинград смотрит в ответ. Тоже молчит. Мягко улыбается, а в глазах неподдельный интерес, который он, в принципе и не скрывает. Вильгельм тихо хмыкает, взгляд отводит. Прекрасно ведь понял, что именно от него хочет услышать его благодарный слушатель. —А в тот день, когда я газеты нашёл, я... —Если не хочешь рассказывать не рассказывай.—перебивая его, спешно проговаривает Гриша, словно боясь опоздать. Вильгельм головой отрицательно машет и даже хмурится: он только настроился, а ему этот самый настрой сбить пытаются. Беспредел. —Там про штурм было.—длинное, красивое пояснение вмиг испаряется из головы, оставляя лишь кратенькие фразы.—Знаешь, до сих пор не верится просто. Ich... Я не знаю, как это объяснить... Просто домой так захотелось, а сейчас...—он запинается и замолкает: комната наполняется тревожным молчанием. —Страшно?—осторожно предполагает Сталинград, словно боясь задеть друга: все-таки это довольно больная тема, в особенности для города. —Ja.—неожиданно легко соглашается Калининград, кивая головой.—Именно страшно. Здесь хотя бы это не так чувствуется, а вот ехать. После того раза, честно, не хочется возвращаться. —Не переживай, всё нормально будет.—поддерживающе похлопав немца по плечу, улыбается Гриша.—По крайней мере, говорить по-русски ты почти научился, поэтому бить не будут. —Sehr lustig.—Вильгельм шутливо толкает Волжского в бок, на что тот невольно ойкает, быстро прикрыв рот рукой.—Просто чувство какое-то странное. Будто случится что-то. —Просто волнуешься, переживаешь.—произносит Сталинград и встаёт с дивана, потягиваясь и разминая затекшие мышцы.—Ты же домой едешь, не куда-нибудь.—добавляет он.—Ладно. Пора бы и на боковую, раз ты всё, что мог, рассказал. Доброй... —Какой доброй? Садись и рассказывай, что там у тебя творилось. Не только же мне свою жизнь разглашать...

***

11 октября 1947 год

—С каких пор здесь столько людей?—хмуро произносит Вильгельм, еле протиснувшись сквозь плотную толпу, которая начала медленно, но верно, занимать вагоны, прибывшего на другие пути паровоза. —Они, кажется, куда-то уезжают...—задумчиво отзывается где-то позади Гриша и оглядывается, пока не замечает, как немец судорожно мечется по перрону, словно кого-то потеряв в этой толчее.—Но почему их так много? —Bitte sagen Sie mir, was hier vor sich geht?—встав прямо на пути какого-то пожилого немца, спрашивает Калининград, пытаясь остановить непокорного мужчину, который так и норовил его обойти. Он лишь брезгливо фыркает и грубо толкает парня в сторону, волоча за собой переполненный вещами чемодан. Выдаёт что-то, скорее всего, нецензурное, потому что Твангсте лишь морщится от такого «тёплого» ответа. —Was ist denn passiert? Wo wollt ihr alle hin?—уже без всякой надежды негромко восклицает Вильгельм, чувствуя, как толпа понемногу сносит его, забирая с собой. —Zwangsverschickung...—раздаётся где-то в толпе и... Кажется, Гриша услышал, как внутри Твангсте что-то с треском оборвалось. Он не разобрал, что ответили на истошное воззвание Калининграда, однако по его лицу понятно, что случилось что-то явно нехорошее. Гул вокруг, словно по щелчку, исчезает. Твангсте не слышит ничего, кроме тишины. Кроме тишины и одного-единственного слова. Депортация... А Вильгельм-то думал, что больнее уже не будет. Он не чувствует, как собственные руки обхватывают голову, зарываясь в светлые пряди и сильно сжимая их. Зато прекрасно чувствует, как сердце всё сильнее бьётся об грудную клетку, угрожая раздробить её в пыль. Всё тело будто наливается свинцом — тяжелеет. И тяжелеет настолько, что ноги в какой-то момент просто отказываются держать. —Ты чего? Что он тебе сказал?—Гриша хватает друга в самый последний момент, когда тот, пошатнувшись от лёгкого, едва заметного дуновения ветра, чуть не свалился.—Виль? Ты меня слышишь? Виль?—он аккуратно трясёт его, пытаясь привести, кажется, выпавшего из реального мира немца в чувства.—Вильгельм? А Вильгельм не слышит. Ни чужого голоса, ни своего имени, ни гудок уезжающего с людьми паровоза... Уезжающего с его людьми. Молчит, слабо пытаясь совладать с совсем ослабшим телом. По перрону проносится звук звонкой, хлесткой пощёчины. Вильгельм чувствует. Чувствует, как голова резко, до хруста в шее, поворачивается в сторону, когда Волжский бьёт его наотмашь. Несильно, но вполне ощутимо. Чувствует, как щека начинает гореть. Сильно гореть. С ошалевшим взглядом поворачивается обратно, странно смотря на Гришу. Опять пощёчина. Звук уже не такой звонкий, но боль всё равно ощутимая. Отрезвляющая. Рука поднимается и робко ложится на щеку. Вильгельм выдыхает и прикрывает глаза — холод от ладони приятно расходится по горящей от удара щеке. —Всё? Ты здесь?—не скрывая беспокойства, испуганным голосом спрашивает Сталинград, всё ещё не убирая рук с чужих плеч. —Да-да, здесь...—заплетающимся языком отвечает Твангсте и, словно спросонья, устало оглядывается по сторонам. —Что здесь происходит? Что он тебе сказал? —Депортация. Их всех выгоняют. Alle, Гриш. Sie werden einfach weggeworfen und vergessen...—срываясь на слабый крик, произносит Вильгельм и, вырвавшись из чужой хватки, цепляет за очередного прохожего.—Wer leitet das alles? Мужчина не ответил, лишь махнул рукой куда-то назад. Волжский как-то машинально поворачивает голову в указанном направлении. Впереди маячит светлая, такая знакомая макушка и... Сталинград догадывается, кто там. Это понимает и Вильгельм. Быстро проскакивает мимо Гриши — тот лишь успевает вытянуть руку, дабы ухватиться за чужой локоть. Твангсте это не останавливает — он вырывает его практически мгновенно и уверенным шагом направляется к «старому другу». Московский, честно говоря, не ожидал, что среди бела дня на него накинутся с кулаками. Да ещё и не с хилыми ударами. Столице ничего не остаётся, как, прикрываясь руками, отступить на несколько шагов назад. А вот Твангсте отступать не собирался — неописуемая жажда прибить Московского прямо здесь и сейчас, кажется, полностью завладела им. Михаилу повезло, что Сталинград довольно быстро нагоняет разъяренного немца и рывком оттаскивает его от столицы, что-то параллельно говоря ему. Московский хмурится и молча указывает, в какую сторону им идти. Как бы сейчас Вильгельму не хотелось его видеть, надо было обговорить некоторые моменты.

***

Гриша, как и всегда, два раза проворачивает ключ в скважине и небрежно бросает связку на тумбочку. Кажется, сегодня они падают на деревянную поверхность с особым грохотом, а потом и вовсе соскальзывают на пол, не задержавшись на противоположном углу. Волжский тяжело вздыхает и сползает по двери. Прислушивается. В квартире непривычно тихо. Слишком тихо. Настолько тихо, что эта тишина, будь она трижды проклята, режет уши. Сталинград прикрывает глаза и горько усмехается: он привык. Слишком привык к врагу под боком. Нет, не к врагу. К другу. К постоянному бурчанию по всяким мелочам, к немецкой речи, которую, кажется, ненавидел все эти четыре года войны. Привык к... Вильгельму. Квартира без своего, как и предполагалось временного квартиранта, кажется, замерла.

***

На перроне, ожидая паровоза, они стояли молча. Гриша задержался на пару дней: уехать в столь ужасный для любого города момент было как-то не по-человечески. Если здесь это, конечно, вообще уместно. Все эти дни Твангсте извинялся, что задерживает друга, поэтому сейчас молчал — видимо, всё ещё испытывая свою вину, которую Сталинград упрямо отрицал. Волжский хмурится, когда недалеко от них, дико скрипя, останавливается нужный ему паровоз. Людей в нём немного, поэтому места освобождаются довольно быстро. Стоит поторопиться, стоянка всего две минуты. —Ты точно нормально себя чувствуешь?—в который раз за день спрашивает Волжский, на что получает очередной положительный кивок. Вильгельм жмётся. Спустя почти полтора года было странно смотреть, как Гриша куда-то уезжает, а он остаётся. Остаётся здесь, в Калининграде, начинать новую, советскую жизнь... Он и правда не думал, что так привыкнет к тому, с кем боялись встретиться практически все германские города. —Тогда... До встречи?—неуверенно, практически спрашивает Гриша, невольно пожимая плечами и окидывает окружающих долгим, изучающим взглядом. —До встречи.—словно соглашаясь, тихо бормочет Калининград и идёт следом за Волжским, к паровозу. Сталинград не оборачивается — попрощались и хватит, нечего тут разводить... А на душе всё равно скребет. Интересно, Твангсте хотя бы его адрес помнит?.. Его вдруг резко дёргают за рукав, практически вытягивая из поезда. Он поворачивается и недоуменно смотрит на немца, который что-то судорожно искал в кармане. —Ты будешь писать мне письма? Сталинград опешивает. А потом опешивает вдвойне, когда Твангсте вручает ему исписанную бумажку. Нет, он не против, даже наоборот, за и... Паровоз трогается, и Гриша чувствует, как сзади его тащит проводница. —Минутку. Пожалуйста.—коротко кидает он девушку и выглядывает.—Сам тоже пиши!—с улыбкой кричит он и машет другу рукой, в которой зажата бумажка. —Я адрес так и не запомнил!—со смехом кричит ему вслед Твангсте, на что Волжский лишь усмехается: он ни капли не удивлён.

***

Гриша улыбается недавним воспоминаниям и разворачивает измятую бумажку. На ней, как оказалось, витиеватым почерком был выведен адрес Вильгельма. Волжский хмыкает и несильно запрокидывает голову назад, чуть ударяясь затылком о дверь. Глухой стук эхом отдаётся в пустой, сталинградской квартире...