Уроки русского

Рахим, с особым интересом рассматривая старые кирпичи обветшалых стен, тянется к ним рукой. Медленно проводит пальцем по бетонному шву. То, что осталось между кирпичами, конечно, трудно назвать бетоном, ибо всё, что там осталось, было песком с мельчайшими камушками. Тарханов, задумчиво смотря на песчинки, не спеша перетирает их между подушечками пальцев, из-за чего они осыпаются на пол, навсегда затерявшись на тёмном, влажном полу... изолятора. Он хмыкает и со взглядом профессионала несколько раз важно, словно открыв что-то новое для мира сего, кивает головой. Закладывает руки за спину и неторопливыми шагами идёт навстречу следующей стене, с некоторой опаской сторонясь плесени, которая, честно говоря, доверия не внушала. В помещении тихо. Слышны лишь тиканье часов на столе дежурного и мерные шаги Тарханова. В этот прекрасный тёплый летний день в участке никого не было. Никого, кроме сотрудников, обленившихся от летнего зноя. И кроме Астрахани с Калининградом. —Может, ты не будешь так смотреть на меня? Первым не выдерживает Рахим. Он честно пытался хранить молчание, которое без лишних слов и договорённостей повисло в камере, однако чувствовать практически всей своей шкурой чужой, кажется, прожигающий взгляд становилось всё невыносимее. Немец усмехается: закидывает ногу на ногу и откидывается спиной на стену, ощущая её пронзающий холод. —А как мне на тебя смотреть?—с неким укором произносит Вильгельм, однако улыбки с лица не убирает.—Я здесь по твоей милости, не по своей воле.

***

—Напомни, зачем я тебя впустил? Спрашивает Твангсте, размешивая это... нечто в своей тарелке, которую перед ним любезно поставил Рахим. Он хмурится и немного наклоняется вперёд, разгребая ложкой содержимое и пытаясь понять, как Тарханову удалось положить в этот «гастрономический ужас» одни продукты, чтобы в итоге в этом молочно-коричневом бульоне. Ладно, если бы он оставил подобие салата, которое у него получилось, но ведь он залил всё это месиво русским недо-пивом — квасом. Твангсте спорить не будет: этот напиток вкусный, даже очень, но это... Вильгельм вдруг задумался: Рахим как-то назвал этот «суп», только вот название совсем вылетело из головы. —Потому что я друг Гриши, нет?—усмехается Астрахань и садится напротив немца, с неким упоением рассматривая страдания на лице собеседника.—И, наверное, потому что ты у него в квартире? —Ах, точно, точно... Появись ты на пороге моего дома, я бы вызвал милицию.—парирует Калининград, размахивая ложкой с содержимым тарелки. —Фи, какое бескультурье. И как вы, немцы, вообще гостей принимаете?—Тарханов, прямо не скрывая своего любопытства, в оба глаза смотрит, как Твангсте отправляет его кулинарный шедевр себе в рот. —Как вы нас в сорок первом.—глухо произносит Вильгельм, смакуя довольно интересный вкус блюда: он оказался не таким ужасным, как могло показаться по его виду, даже вкусным.—Как ты это назвал?—кивнув на тарелку, он вновь зачерпывает холодного супа: всë-таки с «гастрономическим ужасом» он слегка поспешил. —Окрошка это, окрошка.—усмехнувшись, отзывается Тарханов и подпирает голову кулаком.—Ну как? —Ja, окрошка, точно.—благодарно кивнув своему собеседнику за помощь, проговаривает Вильгельм.—Возможно, твои кулинарные успехи оставляют желать лучшего, а вот сама эта окрошка довольно вкусная... —Ах ты фашист.—с улыбкой тянет Астрахань, шуточно замахнувшись на немца ложкой.—За обе щеки уплетает и нагло врёт. —Ничего не за обе. —А то я не вижу. —Тебе кажется. —Когда кажется, креститься надо, а ты врешь. —Ничего не вру. —Тогда отдай. —Нет...

***

—Давай, обвини меня во всех смертных грехах.—притворно-недовольным тоном тянет Тарханов и усаживается на скамью в аккурат напротив Твангсте, нагло копируя его позу. Вильгельм вскидывает брови и что-то возмущённо бормочет на немецком. Нет, это уже верх наглости. Рахим, улыбнувшись, делает вид, что чужого возмущения не замечает — отворачивается к окну. —Ты ещё скажи, что это была моя идея.—многострадальчески вздохнул Твангсте и, разминая затекшие мышцы, медленно поднялся со своего места, потирая плечи: в камере было довольно прохладно. —Ну ты же на неё согласился, верно? Значит, и твоя доля вины там имеется.—на полном серьёзе проговаривает Астрахань, любовно осматривая свои ногти, под которые забилось немного песка. —Ты просто невыносим, Рахим.—недовольно цыкает Вильгельм и приобнимает себя: слабый, но всё же холод, начинал по-немногу пробирать.—Заболеть летом ещё не хватало.—шмыгнул носом, тянет он и, невольно дернувшись от какого-то грохота, резко оборачивается. За ним оборачивается и Тарханов. В коридоре громко хлопает дверь, ведущая в участок. Калининград переглядывается с Астраханью и делает пару шагов навстречу решётке. Неохотно обхватывает руками холодные, немного влажные прутья и пытается выглянуть в коридор. В углу, за небольшим квадратным столом сидел мужчина средних лет. Он, кажется, совсем не в восторге, что надо сидеть здесь и охранять этих беспечных нарушителей общественного порядка. Против начальства, однако, не попрёшь, поэтому всё, что ему осталось, это сидеть и караулить их, изредка перелистывая исписанные листы журнала с кроссвордами. На грохот двери он практически не реагирует — лишь не смотря ловит карандаш, который покатился по поверхности стола, когда по дощатому полу к нему, быстрым, широким шагом подошёл довольно высокий мужчина. —К вам тут никаких оболдуев случайно не завозили? Вильгельм сильнее жмётся к решётке. Слух не подводит — даже по запыхавшемуся, недовольному голосу было понятно, что это Волжский. Он, тяжело дыша, видимо, после бега, судорожно оглядывался по сторонам, словно пытаясь найти кого-то взглядом. Охранник медленно поднимает голову, нехотя отрываясь от разгадывания кроссворда, и смотрит на Гришу снизу вверх. Внимательно смотрит, изучает неожиданно пришедшего парня. Сталинград терпеливо ждёт — да и виду, что беспокоится, не подаёт. Мужчина же, полностью осмотрев своего потенциального собеседника, лишь опускает сонный взглядом обратно в журнал. Тяжело вздыхает, но рукой всё же указывает, махнув в сторону коридора с камерами, мол, иди, смотри, делай, что хочешь, только не мешай. —Гриш, мы здесь.—просунув, насколько это было возможно, руку между железных прутьев, хриплым голосом тянет Вильгельм и машет ею. Сталинград поднимает голову и пытается взглядом найти хозяина голоса, однако видит только чужую руку по локоть. Мгновенно хмурится и, многострадально вздохнув, идёт вперёд, медленно, словно пытаясь потянуть время, шагая к камере. Останавливается лишь напротив Твангсте. Немец неловко улыбается, пытаясь хоть немного смягчить друга, однако под тяжёлым взглядом Гриши тушуется и отводит глаза в сторону. Тарханов, кажется, совсем не замечает пришедшего. Ну или делает вид, что не видит, вместо этого с особым интересом рассматривая двух дерущихся за окном воробьёв. Калининград, нахмурившись, оборачивается. Видно, что хочет сказать что-то Рахиму, но не успевает, ибо его перебивает Гриша. —Может мне вас здесь оставить, как думаете?—усмехнувшись, спрашивает Волжский, складывая руки на груди. —А я что? А я ничего.—следом отзывается Вильгельм, дернув плечами, и подходит ближе к решётке.—Und im Allgemeinen ist es seine Schuld. Ich habe ihn davon abgehalten.—шёпотом добавляет он, искоса посматривая на своего временного сокамерника. —Эй, чего ты там ему по-немецки говоришь, фриц.—заслышав чужую речь, мгновенно реагирует Тарханов, наконец соизволив обратить на друга своё внимание.—Не верь ему, Гриша, это всё не правда. Я здесь вообще не причём, зачем меня здесь оставлять?—оттолкнув Твангсте в сторону, Рахим подходит ближе, обхватывая прутья пальцами.—Гриш, ты же что-нибудь сделаешь, да? —Вы оба хороши, так что для профилактики не помешает.—хмуро произносит Сталинград, оглядываясь по сторонам.—Чтобы в следующий раз один больше ничего не предлагал. —он выразительно смотрит на Астрахань, в адрес которого тут же довольно усмехается Вильгельм, пихая того локтем в бок.—А второй не соглашался на это.—добавляет Волжский, на что Тарханов показывает язык немцу. Волжский тяжело вздыхает и, развернувшись на пятке, уходит под недоуменные взгляды обоих.

***

—И что вы такого натворили, что вас забрали?—спрашивает Гриша, разливая по кружкам кипяток. Спустя пару часов они наконец попали в квартиру Волжского. Сталинграду, конечно, ничего не стоило договориться, но как-то так получилось, что их подержали ещё с час. И правда странно... —Чего он делает?—игнорируя чужой вопрос, недоуменно спрашивает Тарханов, кивая за спину друга, за которой Калининграда было практически не видать. —Она на верхней полке справа. В самом дальнем углу.— не оборачиваясь, произносит Волжский, после чего стук дверец мгновенно прекращается, оставляя место короткому молчанию. —Аа... Да? Аußer?—немного, но, в принципе, ненадолго смутившись, бормочет Вильгельм и делает шаг назад: рост ему, конечно, мог бы позволить дотянуться до заветной коробки с конфетами, если бы Гриша не кинул бы их в самый дальний угол. И скорее всего намеренно. —Да. Ты же предупреждаешь о своих приездах. Вот пришлось прятать.—усмехнувшись, отвечает Сталинград, за что получает слабый толчок и возмущённое цыканье.—В отличие от Рахима. —Обычно у Гриши вообще сладкого не найдешь.— подперев лицо кулаком, бормочет Тарханов, пододвинув кружку с горячим чаем поближе к себе.—Даже сахара. —Вы тему не переводите. Я, кажется, вам вопрос задал.—вдруг обрывает Сталинград и тянется к полке, дабы достать оттуда коробку. —Это доолгая история...—загадочно тянет Астрахань, проведя рукой по воздуху, и на мгновение замолкает, делая интригующую паузу.—И началась она... —Ничего не долгая.—перебивает его Твангсте и садится рядом с ним, ибо его место оказалось занято самим Рахимом.

***

—Ты уверен?—в очередной раз скептически спрашивает Вильгельм, наблюдая за уверенными движениями собеседника, и с некоторой опаской искоса поглядывает на собравшихся вокруг рабочих с ближайшей стройки. —Почему нет? Ты же сам сказал, культурный и полезный отдых.—ухмыляется Тарханов и немного подкидывает бутылку, поудобнее перехватывая тару.—Чем шашки не культурный и не отдых? Вильгельм, кажется, слышит, как при броске у собравшихся сердце на мгновение пропускает удар. —Шашки, а не это.—указывая рукой на шахматную доску, чуть тише шипит Калининград и отшагивает в сторону, пропуская к другу чуть запыхавшегося мужичка. —Вот.—тяжело дыша, произносит он и протягивает Тарханову несколько рюмашек. —Оо, молодчик, дядь.—воодушевленно тянет Астрахань и быстро расставляет их на пустые клетки.—Где там настойка? —Рахим, может не надо? —Смотри, сколько людей собралось. Они же ждали. Предлагаешь, всё отменить? Обмануть их доверие?—с укором говорит он и передает почти пустую бутылку немцу.—Итак, товарищи!—парень, освобождая место на скамейке, встаёт и хлопает в ладоши, привлекая внимание собравшихся.—Правила нашей игры остаются теми же, какие вам всем хорошо известны. Те же привычные нам шашки, но...—он хитро улыбается и замолкает, делая театральную паузу.—С приятным бонусом. Как вы могли заметить, вместо шашек у нас наполненные водкой и перцовкой рюмки. Цель та же: победить соперника, но каждую срубленную на поле «шашку» можно будет... выпить. —Твангсте оглядывается: рядом проходило двое мужчин интеллигентного вида, которые кажется заинтересовались «игрой».—Партии распределим по жребию. Победителю лично куплю тот напиток, который он пожелает. Да начнется игра!

***

—Ну и спустя час многие победители расползлись по домам, а остальные участники успели разбежаться, пока Вильгельм заговаривал товарищам милиционерам зубы.—помешивая сахар в чае, закончил Рахим и отложил ложку в сторону.—Вот так вот. —Разве за распитие спиртных напитков в общественных местах не штраф дают?—немного изогнув бровь, спрашивает Гриша и тоже тянется за сахарницой, краем глаза увидев, что и Калининград пододвигает и свою кружку. —Дали бы штраф, если бы кое-кто держал язык за зубами.—исподлобья глянув на виновника, с упрёком в голосе отзывается Твангсте. —Самое обидное, что я не выиграл ни одной партии.—с некоторой досадой тянет Тарханов, глядя на своё отражение тёмной глади напитка. Сталинград усмехается и переводит выразительный взгляд на Вильгельма. Тот чуть ли не давится чаем. —Я не играл.—невозмутимо отвечает немец, не дожидаясь вопроса, и кладёт руку куда-то в область сердца.—Честное пионерское. Гриша молча смотрит на Астрахань. —Ага, не играл он... Между прочим один из кандидатов в победители.—вынудив конфетку овальной формы из коробки, тут же парирует он.—И бонусом тоже пользовался... Взгляд Сталинград вновь возращается к Вильгельму. —Я отказывался.—фыркает Твангсте, однако Рахим несколько раз быстро и многозначительно кивает, мол, ври больше.—Как будто от одной рюмки что-то изменилось...—Тарханов издевательски усмехается и надменно смотрит на немца, медленно пережевывая конфету.—Ну, допустим, от двух, это дело не меняет. Волжский мягко посмеивается и отхлебывает немного чая, чувствуя, как напиток обжигает горло. —Гришу вообще от тебя ограждать надо...—спустя пару минут молчания, разрывая тишину, бормочет Рахим, задумчиво рассматривая нерастворившийся на дне кружки сахар. —Warum ist das?—недоуменно спрашивает Вильгельм чуть нахмурившись, и коротко переглядывается с не менее ошарашенным Волжским. —Ты на него плохо влияешь.—тем же монотонным, таким несвойственным для него голосом продолжает Тарханов.—Сначала у Гриши появляются конфеты. Потом он начинает пить чай с сахаром, хотя раньше не любил этого. А после что? По-немецки заговорит? —Was ist daran falsch?—довольно улыбаясь, в один голос произносят Сталинград с Калининградом и посмеиваются с Рахима, у которого, кажется, всё эмоции на лице перемешались. —Всё, я звоню Московскому.