Уроки русского

Волжский, стараясь не обращать внимания на гул огромной толпы, листает новостную ленту, лениво водя пальцем по экрану телефона. Взгляд в которой раз невольно падает на время. Половина второго. Гриша беззвучно хмыкает и убирает телефон в карман. Оглядывается, намечая путь, и, пропустив небольшую группу провожающих, теряется в бесконечном потоке. Честно говоря, он бы остался ожидать Твангсте прямо на этом месте — после практически бессоной из-за раннего поезда ночи идти куда-либо вообще не хотелось, однако Вильгельм так громко возмущался, что Гриша мысленно пожалел динамики несчастного телефона. Волжский хмыкает — если бы у немца была возможность приехать на поезде, то разговор бы не закончился до самого прибытия. Кстати, насчёт телефона. Он не даёт забыть о себе надолго: начинает настойчиво жужжать в кармане. Оглядываясь по сторонам в поисках знакомой макушки, Волгоград на ощупь достаёт телефон из кармана и принимает вызов. —Нет, ты представляешь?—не успевает Гриша принять вызов, как из телефона раздаётся голос Вильгельма, и продолжает он свой монолог в аккурат с того места, на котором и закончил, не потеряв при этом за несколько часов той же интонации.—Это уже совсем перебор. Ладно бы там обсудить это в Сейме или между собой, но никак не выносить это своё далеко не правильное предположение в общее пользование. Я на них в суд по правам человека буду жаловаться... —Россия же вышла оттуда.—чуть громче, чем обычно, чтобы перебить Твангсте, произносит Волгоград и вновь оглядывается, всё ещё пытаясь найти его.—Да и не совсем мы люди... —Неважно.—цыкает в телефон Калининград, и на кого-то злобно бубнит, на что Гриша хмыкает.—Главное, чтобы этот произвол пресекли на месте. Нет, как им это вообще в голову пришло... —Я не думаю, что сейчас стоит обращаться в какие-либо организации.—задумчиво проговаривает Волжский.—Нас там сейчас не шибко жалуют. —Тогда Московскому. Помнишь, какая Варшава смирненькая была после войны?—с нотками некоторого самодовольства, даже, кажется, гордости усмехается Вильгельм.—Даже в одной организации состояли.—ядовито, словно с ним сама польская столица разговаривает, произносит он.—Сейчас на неё бешеного Московского не хватает. Как и на остальных этих европейцев... —Я так и не понял, с чего всё это? Ты просто звонишь с самого утра, ничего толком не объяснив, возмущаешься, а теперь я тебя ещё и найти не могу. Вопли твои слышу, а не вижу...—Гриша хотел было продолжить, однако сделать ему этого не дают: чья-то рука ложиться на его плечо и, насколько это возможно, поворачивает его. —Вот.—не дав Волжскому и опомниться, Твангсте вручает ему свой телефон, по которому еще пару мгновений назад говорил, и делает шаг в сторону.—Да как это вообще возможно? Написать это про меня! Меня!—он ткнул себе в грудь пальцем.—Российский, нет, исконно русский город! —Прям таки исконно?—со смешком спрашивает Гриша, перехватывая чужой смартфон поудобнее. —Я, между прочим, ещё в Семилетнюю войну российское подданство принял.—на мгновение забывшись, довольным голосом произносит немец.—Только потом ваш Пётр отказался от этих территорий... Волгоград медленно пробегает глазами по строчкам. Хмурится. Машет головой и перечитывает ещё раз — не вник в суть. С каждым новым словом по телу пробегает холодок, однако внешне не меняется — Вильгельм и так весь взбудораженный, не стоит показывать обеспокоенный вид и усугублять ситуацию. —Это невозможно.—отрицательно машет головой Волжский.—Решение было принято странами-победительницами и является законным.—слегка дрогнувшим голосом, но спокойно отвечает он, передавая телефон обратно.—Не имеет Польша никаких прав на твою территорию. Да и Московский вряд ли тебя просто так отдаст. Всё-таки Балтийский флот... —Думаю, если конфликт станет более масштабным, на эти факторы смотреть не будут.—невнятно бормочет Твангсте и, облокотившись о колонну, зачесывает выбившиеся пряди назад. —Ну знаешь, у Германии и то больше шансов вернуть... —Нет!—не дав Грише договорить, резко перебивает его Калининград и, подняв глаза, встречается с растерянным взглядом друга.—Извини. Нет, только не в Германию.—поправляет он себя и медленно сползает спиной по колонне, опустив голову.—Пусть хоть с землёй сравняют, но обратно не хочу. —Почему?—тихо спрашивает Волгоград и прикусывает язык: наверное, не стоило спрашивать это сейчас. Вильгельм аккуратно стукается затылком о каменную поверхность и прикрывает глаза. Хмыкает с блаженной улыбкой на лице. Небрежно вертит телефон в руках. Молчит. —Там вас нет.—пожимая плечами, наконец отвечает Твангсте, немного склонив голову набок.—Ни тебя, ни Романова, ни даже Московского. Да вообще никого.—он на мгновение замолкает, видимо, что-то обдумывая.—И Рахима. Каким бы... слишком взбудораженным он не был.—с доброй усмешкой добавляет он. —Что-то столица Восточной Пруссии совсем сентиментальная стала.—театрально смахнув слезу, отзывается Волгоград и отшагивает назад, когда Вильгельм шутливо замахивается на него. —Но-но, я административный центр Калининградской области. Не надо мне тут миллитаризмом заниматься.—пригрозив пальцем, укоряюще произносит Твангсте.—Я вот сейчас Московскому позвоню и скажу, какие вы все патриоты. Он вашу лавочку быстро прикроет... —Ага.—легко и непринуждённо отзывается Волжский и, развернувшись на пятке, медленно отходит от немца.—Только как ты ему позвонишь? —Не понял.—Вильгельм хмурится: в словах друга сразу почувствовался какой-то подвох, только вот где. —Тебе же нечем.—хмыкает Гриша, и из-за его плеча показывается телефон Калининграда, зажатый между пальцами. Твангсте вскидывает брови и судорожно хлопает себя по карманам, словно пытаясь убедиться в пропаже вещи. Убеждается. Легче от этого не становится, поэтому ему ничего не остаётся кроме как поспешить за Волгоградом. —И когда ты его стащил?—недовольно фыркает немец, пытаясь идти в такт широким шагам Волжского.

***

Вильгельм неосознанным движением дотрагивается до красного шарфа, обвивающего шею — того самого шарфа, который он получил от доброй старушки из поезда в далёких сороковых. И по сей день, уже в двадцать первом веке он бережно хранит эту простую, но такую дорогую сердцу вещицу. Возможно, уже он согревает не так хорошо, как семьдесят лет назад, но тепло, которое каждый раз густой массой разливается в груди, несравнимо ни с чем и с годами не потерялось. Твангсте прерывисто вздыхает и перекладывает две красные гвоздики из левой руки в правую, вновь как бы невзначай дотрагиваясь до края шарфа. Тяжело выдыхает, на мгновение уводя глаза в сторону. Надолго сделать этого не получается, и взгляд покорно возращается к каменному чёрному надгробию. С поблекшей за время фотографии на них всё также тепло, с материнской нежностью смотрит та самая старушка. После того как они познакомились с этой замечательной женщиной не было ни одной встречи в Москве, во время которой они не зашли бы к ней. Сколько тёплых, дорогих сердцу воспоминаний осталось в её небольшой квартирке, где они стали частыми гостями. Вильгельм, кажется, никогда не забудет день, когда в его квартире раздался тот злополучный звонок стационарного телефона и севший голос её внука — того самого, который первое время недолюбливал «подозрительных типов», однако со временем проникся к ним. Гриша на тот момент был у него, поэтому о смерти Евдокии Ефимовны они узнали вместе. Кружка, выпавшая из рук Гриши, также не пережила тот день. —Не думал, что спустя столько лет буду... скучать по человеку.—запнувшись, тихо произносит Волгоград и негромко сглатывает, словно пытаясь избавиться от последних слов. —Я тоже.—также тихо, в тон собеседнику, отвечает Твангсте и несмелым движением приоткрывает скрипучую калитку оградки, подходя ближе к памятнику.—Это один из тех моментов, когда я проклинаю своë бессмертие.—добавляет он и аккуратно опускает цветы возле памятника. —Да.—коротко соглашается Волгоград, терпеливо ожидая своей очереди. Ответ, возможно, и не был нужен, однако хотелось разбавить эту гнетущую тишину, собравшуюся на одном из московских кладбищ. Волжский оглядывается — где-то возле входа копошились люди. Видимо, только что приехали, ибо было слышно, как подъехала машина. Твангсте, пропустив Гришу вперёд, лишь молча наблюдает за тем, как друг кладёт цветы по другую сторону памятника. —Жаль, что мы так и не увиделись в последний год. И... в последний раз.—шумно выдохнул, проговаривает Волгоград и прикрывает калитку.—Да и внука её не увидели. Просто перестали приезжать. Как-то грубо получилось, невежливо.—заключает Гриша и вновь переводит настороженный взгляд в сторону входа. —Мы не смогли бы.—пожимает плечами Твангсте.—Столько лет прошло, а мы так и не постарели. Это вызвало бы большие подозрения. Мы и так сильно рисковали...—задумчиво рассуждая, проговорил Вильгельм и почувствовал, как чужая рука хватает его за локоть.—Ты чего? —Смотри.—он кратко кивает вперёд, указывая на двух людей. Скорее всего, эти двое сын и отец. Мужчина помоложе, медленно шагая, ведёт под руку старика. Видно, что каждый шаг даётся пожилому отцу с трудом, однако он упрямо шагает вперёд. Предположительно сын что-то обеспокоенно говорит ему, не забывая при этом придерживать его. Старик, кажется, игнорирует его, внимательно следя за своими ногами. —Это Николай.—шёпотом заключает Калининград, и Гриша согласно кивает. Отец на мгновение отрывает взгляд от земли и поднимает его, сразу замечая две фигуры впереди. Твангсте хочет было сделать шаг навстречу, однако чужая рука настойчиво тянет его обратно, заставляя повернуться к идущим спиной. —Надо уходить отсюда.—зачем-то поясняет Волжский и было тащит немца за собой, однако тот на мгновение упирается, несильно повернув голову, прося полминуты времени. Пожилой мужчина останавливается под недоуменный взгляд сына и внимательно буравит чужую спину. Что-то торопливо кидает сыну и с новыми силами рвётся вперёд, однако младший быстро останавливает его, ещё более обеспокоено что-то ему объясняя. Старик лишь кладёт руку на плечо и что-то тихо проговаривает, аккуратно улыбаясь. Сын тяжело вздыхает и долго смотрит на родителя — ему ничего не остаётся, кроме как согласиться и отпустить отца. У старика, кажется, открывается второе дыхание, и он с новой силой направился к парням, стоящим к нему спиной. —Всё, идём...—на этот раз Вильгельм не сопротивляется, благодаря чему они успешно ретируются с места, однако не успевают сделать и пяти шагов. —Никуда не идём. Стоять.—приказным тоном отчеканивает старик, останавливаясь на том же месте, где пару мгновений назад стояли эти двое. Первым останавливается Твангсте. Волгоград оборачивается, ошарашенно смотря на него. Что это он задумал? —Слушай... —Даже не думай об этом.—обрывает его Гриша, пытаясь утянуть за собой.—Мы и так слишком много себе позволили... —Он нас всё равно увидел, смысл скрываться?—хмурится немец, недоуменно смотря на Волжского. —Если бы кое-кто не стоял бы там, то нас бы здесь давно не было бы... —Так и будете там стоять, шептаться?—с усмешкой спрашивает старик и аккуратно присаживается на небольшую скамеечку, рассчитанную буквально на одного человека. Волжский недовольно выдыхает и наконец отпускает чужой рукав. Твангсте, широко улыбаясь, спешно благодарит его и буквально через два шага оказывается возле старика. Гриша что-то бурчит и медленно, но всё же подходит к ним. —Бабушка так и думала, что вы не такие же люди, как остальные.—после долгой минуты молчания и осматривания старых знакомых с ног до головы, наконец произносит старик.—Столько лет прошло, а вы ни капли не изменились. Даже шарфик не сняли, хвалю. — он щурится и несильно склоняет голову вбок.—Так кто же вы? Калининград поднимает взгляд на Волжского, безмолвно советуясь с ним. Гриша сначала недоверчиво осматривает самого Вильгельма, а потом и старого знакомого, что-то напряжённо обдумывая. —Города мы.—смягчившись, тихо поясняет Волгоград и несильно пинает камушек под ногой.—Олицетворения их. Это Калининград, а я Волгоград... —Только прошу, никому не говорите этой информации.—спешит добавить немец, пытаясь хоть как-то загладить свою вину перед другом: все-таки ему пришлось говорить это из-за его выходки. —Разумеется.—невозмутимо отзывается старик, нахмурив густые белые брови.—Если я сейчас так скажу, то меня сразу в психушку определят.—посмеиваясь, отвечает он, поправляя бороду.—Думаю, нам с вами, ребята, есть что обсудить..—мужчина грустно смотрит на фотографии на памятнике и прикрывает глаза.—Она бы хотела этого...