Уроки русского

Волжский, нетерпеливо пропустив мужчину с собакой, забегает в уже знакомый подъезд. Преодолев несколько лестничных пролётов меньше чем за минуту, он поднимается на нужный ему этаж и тяжело выдыхает. Грудь быстро ходит от интенсивного дыхания, а в глазах, кажется, на мгновение темнеет. Не дожидаясь, пока организм восстановиться от быстрого бега, Волжский, игнорируя кнопку звонка, несколько раз стучит по двери. Проходит минута, ещё, но ответа не следует — открывать, судя по тишине, никто не спешит. Гриша хмурится. В голове сразу всплывает короткий текст телеграммы. Он стучит ещё раз, но уже не ждёт, а несильно нажимает на ручку. Та, к удивлению, поддается и свободно открывает дверь в калининградскую квартиру. Волгоград приподнимает бровь, явно не ожидав такого, и, недолго думая, входит. Тишина внутри сразу напрягает. Квартира кажется слишком чужой, хотя раньше такого не было. Парень оглядывается — все вещи на местах, никакой перестановки не наблюдается. Так что же так отталкивает? Волжский молча сбрасывает с плеч пальто и медленно проходит в гостиную. Заметив человека, смотрящего в окно, Волжский останавливается, немного не доходя до двери. Приглядевшись, он безмолвно усмехается. Теперь понятно, почему в квартире такая атмосфера. Московский. К нему спиной стоит никто иной, как Московский. Собственной персоной, так сказать. Только вот... Что он здесь забыл? Гриша делает ещё один шаг вперёд и оглядывает комнату в поисках Калининграда. Тот в свою очередь, наконец увидев друга, невольно подрывается с места. —Сиди.—холодно отчеканивает Москва, не поворачивая головы. Твангсте смиряет спину столицы презрительным, прожигающим взглядом. Кратко смотрит на молчащего Гришу и остаётся на месте. Но садится тоже не спешит. —Зачем прибыл, Волжский?—наконец повернувшись лицом к городам, спрашивает Москва, внимательно смотря на Волгоград. На лице младшего не дрогнула ни одна мышца. Он равнодушно смотрит в ответ, чуть приподняв голову. Столица, в свою очередь, молчит. Гриша смекает — не отстанет, пока ответа не дождётся. —Встреча у нас была запланирована, товарищ Московский.—медленно вставая в стойку, бодро отзывается Волжский, заложив руки за спину.—На этот день. Понятия не имели, что вы сегодня посетите нас... —Как же так?—хитро улыбается Михаил.—Именно на этот день? Разве Калининград не предупредил тебя о сегодняшнем мероприятии? Кажется, мы давно обсудили с ним сроки. Гриша переводит удивлённый взгляд на Твангсте. Тот, опустив взгляд в пол, медленно опускается на диван и обхватывает голову руками, словно пытаясь скрыться от всего этого. Молчит. Волжский тоже. Спрашивать сейчас — одно из самых худших решений. Но, кажется, Московский этого и добивается. —Что за мероприятие?—Волгоград спрашивает искренне, ибо и правда не знал, о чем ему сейчас говорит столица. —Сегодня, спустя несколько лет, закончат снос Кёнигсбергского замка.—с нотками какого-то больного упоения произносит Михаил, не убирая лёгкую улыбку с лица.—Памятника прусскому милитаризму и нацистскому режиму на этих землях... Волжский испуганно распахивает глаза. Рука невольно касается плеча сидящего Вильгельма — Грише на мгновение кажется, что он слышит, как внутри Калининграда что-то рушится, обрывается. Волгоград приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но слов не находит. Немец от чужого прикосновения дёргается лишь через несколько секунд, словно неожиданно вернувшись из своих раздумий. Московский молчит. И это раздражает ещё сильнее. Все трое в этой комнате осведомлены, какого-то это, подвергаться разрушению. Только вот, кажется, столица подзабыл — всё-таки в годах уже. Хочется напомнить — кулаки сжимаются до побеления костяшек. Гриша тяжело выдыхает. Этим снос всё равно не остановить, а отвечать придётся, и, скорее всего, под руку, зная Москву, попадётся и Калининград. —Это же сердце города, Михаил Юрьевич. Не самые приятные ощущения, сами должны понимать.—с самого первого слова безрезультатная попытка вразумить Московского, Волжский это прекрасно понимал, но стоять и ничего не делать, не позволяла совесть. Волгоград не врёт — именно с замка началась история уже города Кёнигсберг. Важная часть города, а значит самая болезненная для уничтожения. Волжский знает, каково было Вильгельму во время англо-американских бомбёжек. Твангсте сам ему рассказывал, изредка посмеиваясь. Ничего смешного там, разумеется не было, и Гриша это прекрасно понимал, сам пережил такое. Всего лишь защитная реакция психики на ужасную боль. —Я знаю.—тихо, еле слышно отзывается Москва сухим тоном и отворачивается к окну, откуда были прекрасно видны последние приготовления. Волгоград ничего не отвечает — толку от этого мало. Он аккуратно присаживается рядом с Калининградом. Тот, кажется, не обращает на это никакого внимания, буравя пустым взглядом ковёр под ногами. Волжский прислушивается —сердце Твангсте стучится быстро. Очень быстро, несмотря на внешнее более-менее спокойное выражение лица. Гриша переводит взгляд на спину Московского. Желание хорошенько ударить его всë ещё никуда не исчезло, однако вместо этого он просто перекидывает руку через спину друга, тем самым приобнимая его. Вильгельм лишь тихо выдыхает, более-менее расслабляясь, и несильно наклоняется к Волгограду, прислонив руку к лицу и что-то невнятно пробормотав. Проходит минута, две, причём буквально — сколько бы Волжский не смотрел на часы, время в квартире будто замедлилось. В комнате повисает тяжёлая, давящая тишина, от которой становилось всё тревожнее. Гриша протягивает свободную руку намного вперёд, размыкая кости Калининграда, иначе тот мог просто-напросто переломать себе пальцы, хруст которых изредка нарушал тишину. Твангсте болезненно дёргается прежде, чем до их слуха доходит грохот падающих камней. Вильгельм сжимается, но молчит, и прикрывает глаза. Волжский лишь сильнее прижимает его ближе, не в силах сделать что-то большее, что могло бы помочь. Остаётся лишь бессильно поглаживать чужую спину, пытаясь хоть как-то отвлечь немца от ужасной боли. Московский холодно смотрит в окно, на рушащийся замок. Выражение лица остаётся равнодушным, однако внутри клокочет недоумение. До чего же люди глупы. Он поворачивается и, даже не глянув ни на одного из них, молча выходит из комнаты. Входная дверь квартиры хлопает. Калининград тут же, будто ожидая именно этого, подрывается с места, скидывая чужие руки с плеч и заходится в неистовом кашле. Хватается за грудь, безжалостно сжимая белую рубашку, словно пытается что-то вырвать из неё. —Горит.—хрипит он и с грохотом падает на колени, не прекращая хвататься за рубашку.—Как в сорок пятом.—через боль пытается смеяться он и, как можно тише, протяжно стонет, чувствуя, как внутри что-то разрывается. Волгоград поднимается с места и спешно проходит к крану. Вода в стакан набирается непростительно медленно, хотя и был открыт на полную. Калининград, кажется, всхлипывает, что заставляет Гришу поторопиться ещё больше. Вильгельм почти лежит на полу, извиваясь от боли, и старается не издавать лишних звуков. В другой ситуации Волжский бы упрекнул его за это, но сейчас немцу явно не до его слов. Он, поставив стакан на небольшой столик, молча опускается рядом и приподнимает чужое тело, заставляя его подняться с пола. Твангсте слабо отмахивается, видимо, растеряв последние частицы холодного рассудка. Гриша, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления, насильно усаживает Вильгельма на диван. Тот, ввиду своей слабости, наваливается на Волгоград, что-то бормоча. Волжский из-за этого с трудом дотягивается до воды и подносит её к чужому лицу. Немец поднимает дрожащие руки и хватается за стакан, однако Гриша не отпускает посуду и после этого. Калининград жадно припадает к такой желанной сейчас жидкости, но быстро выпить не получается — его постоянно прерывает истошный кашель. В очередной раз чуть не подавившись водой, он слабо отталкивает стакан и обессиленно падает на спинку дивана. Волжский аккуратно придерживает его, дабы тот вновь не слетел на пол. Он вдруг замолкает. На мгновение сердце Волгограда неприятно ёкает, и он опускает взгляд на Твангсте. Дыхание стало более спокойным, на лбу проявилась сильная испарина. Глаза прикрыты, но лицо всё равно застыло в беспокойном, уставшем виде. Если не приглядываться, можно было бы решить, что он заснул, однако Волжский знает его уже достаточно, чтобы понять, что это не так. —Почему так больно?—слабо улыбнувшись, болезненно шепчет он, немного запрокинув голову, и аккуратно опускает её на чужое плечо, чувствуя, как растрёпанные волосы опускаются на лицо. Волжский ничего не отвечает. Прислушивается. Грохота за окном больше не слышно, лишь человеческие голоса. Видимо, с замком наконец закончили. Жаль только, что болеть будет ещё очень долго. —Вот и всё...—словно в беспамятстве слабо бормочет Твангсте и замолкает, окончательно провалившись в беспокойный сон.