Уроки русского

Калининград распахивает дверцы шкафа и проходится по содержимому полок оценивающим взглядом. —Да уж...—проведя ладонью по какой-то деревянной коробочке, тянет немец и со вздохом стряхивает толстый слой пыли с пальцев.—Когда ты последний раз заглядывал сюда?—стул, великодушно принесенный Волжским, к неудовольствию Твангсте приходится как нельзя кстати. —Когда ты ещё толком по-русски не говорил, тогда и заглядывал.—пожимая плечами, отзывается с дивана Волгоград и, прикрывая рот рукой, протяжно зевает, после чего подпирает голову, со скучающим видом смотря на спину взгромоздившегося на стул парня. —Хочешь сказать с самых сороковых?—с недоверчивой усмешкой спрашивает Калининград и оборачивается: не так сильно, но этого хватает, чтобы деревянный стул жалобно скрипнул и пошатнулся, из-за чего немец инстинктивно хватается за полку. Волжский было хочет подорваться с насиженного места, однако увидев, что Вильгельм всё же смог удержаться, облегченно выдыхает и вальяжно раскидывается на диване. —А ты не помнишь?—загадочно улыбнувшись, спрашивает Гриша, прерывая неожиданно затянувшееся молчание, и хитро щурится, прикрыв один глаз: то ли от недостатка сна, то ли от бьющего в окно солнца. Твангсте сводит брови к переносице, недоуменно смотря на друга. Помнит что? От судорожного перебирания бережно хранимых воспоминаний тех дней его отвлекает взметнувшаяся вверх рука Волжского. Между его пальцами вдруг что-то блеснуло. Волгоград, не переставая мягко улыбаться, кажется, специально ловит этой вещью солнечный луч, намеренно делая акцент именно на... Вильгельм вдруг вскидывает брови от удивления и невольно тянется к шее — его железного креста на месте не оказывается. —Что? Когда ты...—довольно возмущённо начинает немец, но вдруг прерывается: в памяти наконец всплывает нужное ему воспоминание.

—Не стоит. Это я должен извиняться.—отмахивается Сталинград и пропадает за углом двери, сопровождаемый благодарным взглядом немца. —Ich verstehe dich sowieso nicht...—тихо бормочет бывший Кёнигсберг, бездумно ощупывая медаль в кармане брюк, словно до сих пор не веря, что её ему вернули. —Ложись, отдыхай, температура, наверное, ещё не снизилась.—Гриша, уже успев вернуться из соседней комнаты, без всякого предупреждения касается пальцами окончательно опешившего немца, который лишь раскрыл рот в попытке что-то сказать,чего, собственно, и не сделал.—Уже не такой горячий.—скорее для самого себя, нежели для гостя, констатирует он. —Es ist in Ordnung, mach dir keine Sorgen.—он не совсем уверен, что правильно понял, что именно от него хотят, однако чужую руку убрать не спешит. Сталинград обводит комнату взглядом, только сейчас заметив, что большая часть вещей была убрана ещё до его первого возвращения. Остались лишь вещи со шкафа. В этом, собственно, и заключалась проблема. —Bist du sicher, dass es hier lag?—осторожно спрашивает Вильгельм, наблюдая за тщетными попытками Волжского вместить коробку, которую они так и не смогли открыть, на полку шкафа, и наклоняется, опуская на пол немногочисленную стопку книг, что предположительно были оттуда же.—Vielleicht solltest du das Überschüssige wegwerfen?—чуть склонив голову набок, чтобы оценить обстановку под другим углом, предлагает он, прекрасно осознавая, что его вряд ли поймут. Даже при всём искреннем желании помочь. —Я не помню, что в коробке.—в очередной раз повернув её другой стороной, напряженным тоном отзывается Волжский и вновь толкает её в глубь шкафа.—Сейчас мы её выбросим, а на следующий день окажется, что содержимое этой коробки позарез как надо. Как гласит народный закон: вдруг пригодится.—с усмешкой добавляет он, а конце и насильно проталкивает её вперёд: что-то мелодично хрустит от столь неаккуратного действия, однако вещь наконец-то занимает своё старое место.—Вот. Как влитая. —А вдруг пригодится...—задумчиво повторяет Калининград и спешно поднимает с пола книги, передавая их Волжскому. —Ты ведь и по сей день пользуешься этим правилом.—как бы невзначай подмечает Волгоград и, услышав в ответ недовольное фырканье, остаётся довольным столь красноречивой реакцией.—Таскаешь домой всякий хлам, а потом говоришь, что это... —Что это раритет. Потому что это так и есть. А не хлам, как ты любишь выражаться.—резко перебивает его немец, складывая руки на груди и смотрит на парня сверху вниз. —Раритету место в Эрмитаже.—парирует Гриша, состроив дразнящее выражение лица, за что в него тут же отправляется небольшая тряпочка, предназначенная для пыли.—Ну или в квартире Романова, как минимум. —У меня хотя бы всё аккуратно сложено, а не забито битком.—пренебрежительно фыркает Твангсте и, прикрыв глаза, вдруг прыскает со смеха. Сталинград, искренне не понимая, почему все вещи с этой полки теперь не вмещаются. Коробка с сервизом имперских времён покоилась у него в руках, пока он сам пытался прикинуть, куда её можно было впихнуть. В принципе, идея была.. —Das ist eine schlechte Idee.—наконец произносит Вильгельм и выжидающе смотрит на Гришу. —Главное, всё быстро сделать, не переживай. —Ничего смешного не вижу.—подняв медаль над собой и внимательно разглядывая её очертания, отзывается Волжский.—Тем более идея была хорошей.. —Ах ну да, ну да...—быстро кивая головой, поддакивающе бросает Твангсте, подпирая подбородок пальцами.—Поставить и быстро закрыть, чтобы не упало. Поистине гениальное решение.—разведя руки в сторону, он неспешно поворачивается обратно к шкафу. —Просто не надо было открывать дверцы, там всё равно не было ничего важного.—в качестве защиты своей чести пожимает плечами Волгоград и, аккуратно сжав крест в руках, окончательно принимает лежачее положение.—Жаль только, что в итоге разбился. —А их и открывать не пришлось. Стоило только Московскому пройти мимо. Хорошо, что хоть не на его голову упал, а то бы вместе по статье о покушении сидели.—губы трогает легкая улыбка, когда перед глазами вновь появляется шокированное лицо Александра в тот момент, когда он узнал, что сервиз имперский: в чужих глазах, кажется, блеснули слезинки.—А где в итоге коробка-то?—не обнаружив основную «виновницу торжества», спрашивает он и оборачивается на уже задремавшего Гришу. —Ему тут были не рады, он заслужил.—усмехается он.—Не знаю, её вроде как потом Рахим забрал. Не помню.—не открывая глаз, сонно бормочет Волгоград и затихает, оставляя друга наедине со злополучным шкафом. —Подъём, ты обещал убраться. Ещё лет тридцать назад.—притворно-обиженным голосом тянет Калининград и подцепляет бережно завернутую в пакет стопку писем. —А ты обещал предупреждать о своих визитах и не брать самые ранние рейсы.—лениво кидает в ответ Гриша и мысленно обещает себе, что он точно отвечает в последний раз. Наверное. Уголки губ медленно приподнимаются. Разглядев на конверте свой почерк, он буквально расплывается в теплой улыбке и кидает быстрый взгляд на Волжского. Портить столь приятный момент какими-либо язвительными фразочками, дабы подколоть друга, не хочется, поэтому он также аккуратно кладёт письма на самый верх. Волгоград нагло соврал ему: здесь, возможно, давно не убирались, но точно не с сороковых. Уж слишком аккуратно всё сложено с того раза. —Я же скучаю по тебе, как не взять самый ранний рейс.—после столь долгого молчания ответ оказывается не совсем к месту, однако Твангсте внимания на этом не акцентирует: только говорить старается потише. Следующими в его руки попадает несколько фотоальбомов. В одном из них он случайно натыкается на длинное поздравление от Тарханова, аккуратно выведенное на форзаце. Судя по всему, этот альбом был его подарком. Улыбнувшись столь душевному подарку, он также бережно отправляет их на самый верх шкафа, чтобы с ними ничего не произошло. Пошарившись в стопке газет — кажется, тех самых, где так красочно описывался Кёнигсбергский штурм — он вдруг натыкается на небольшую книжонку в твердом переплете. Даже не небольшую — маленькую, буквально с его ладонь. В отличии от какой-то бумажки, что очень сильно выпирала. Калининград сводит брови к переносице и под тихий шелест освобождает бумажку от плена пожелтевших со временем страниц. Переворачивает и внимательно вчитывается в буквы, как оказалось какой-то заявки. —Что там нашёл?—заметив, что немец что-то увлечённо читает, уже, как ни странно, заспанным голосом спрашивает Волжский и поворачивается на бок, поглядывая на него полуприкрытым глазом, который так и норовил закрыться. —Заявка.—с улыбкой произносит Вильгельм и, заметив, что собеседник от его слов многообещающе оживился, добавил.—На междугородний разговор. Девяносто какой-то год.—последняя цифра была несколько раз переписана, из-за чего определить правильную дату стало невозможным, однако этого вполне хватило, чтобы предаться воспоминаниям лихолетья. Волжский судорожно выдыхает в трубку. Молчит. Столько хотелось сказать, столько слов, столько тем было... Ровно до того момента, как он взял эту трубку. И всё неожиданно испаряется, буквально вылетает из головы, оставляя после себя лишь холодную пустоту. Несмотря на это, он лишь сильнее сжимает её в руке — слишком сильно, словно это последняя ниточка, которая... Он не хочет думать об этом. Губы было размыкаются, чтобы произнести хоть что-то, но вновь сжимаются. Банальное приветствие так и остается где-то в гортани, превратившись лишь слабый вздох. Волгоград корит себя — всего несколько минут. Им дали всего несколько минут, а он ничего не мог сказать. Так глупо он время ещё не терял. Столь, как оказалось, драгоценные минуты. В аппарате что-то потрескивает и постоянно шумит, однако это не мешает Вильгельму услышать чужой вздох. Такой безнадежный, даже, кажется, испуганный. Он беззвучно шевелит губами — слова комом встают в горле. Прижимает трубку ближе — слышно как на том конце кто-то кричит. Видимо, из соседней кабинки. Прислуживается еще сильнее, пытаясь услышать хоть что-то и наконец слышит — тяжелое дыхание. Едва уловимое, но слышит. С распадом Союза цены взлетели на всё, включая и связь. Тем более с теми городами, которые остались за рубежом. Вчера свои, а сегодня уже чужие. Прежние друзья ушли, а разруха после развала великой страны осталась. Включая и кризис, из-за которого денег хватало буквально или на еду, или на оплату коммунальных услуг. А они вот так прожигают эти несколько минут, на которые можно было прожить несколько дней до получки. —Товарищи, у вас полминуты.—на линию вдруг врывается скрипучий голос диспетчера. Женщина пропадает также быстро, как и появляется, однако повисшее после неё молчание становится ещё более тяжелым. —Привет.—практически одновременно раздаётся с обоих концов провода, из-за чего оба резко замолкают, уступая друг другу. И снова молчание. —Я так хочу тебя увидеть.—понимая, что счёт уже идёт на секунды, тихо, но чуть не срываясь, шепчет Калининград: из-за всего этого политического переполоха они так давно не виделись и... —Я тоже.—Волжский мысленно ударяет себя за столь сухой, кажется, холодный ответ, но ничего поделать не может, раз за разом прокручивая столь отчаянно прозвучавшую фразу друга: как бы она не прозвучала, Гриша знает — Твангсте боится. Боится остаться там, за кордоном. Боится остаться один на один с «бывшей родиной». —Но мы не увидимся? Волгоград сжимает губы. —Но мы не увидимся...—тихо повторяет он: смысла отрицать очевидного нет, так только себе хуже сделаешь, поэтому обнадеживать себя лишний раз не стоит. Гудок. Гриша распахивает глаза. —Виль?—без всякой надежды спрашивает он, однако, как и ожидалось ему никто не отвечает. В трубке вновь повисает тишина: холодная, неприятная, совсем не такая, как была до этого. Последняя минута закончилась. —Да уж, было время..—как-то отрешённо тянет Гриша и опускает взгляд на заявку, которую Вильгельм ему благополучно передал.—Сейчас вот в любой момент можно позвонить. Хоть днём, хоть ночью. —И в очереди по полдня стоять не надо.—соглашаясь, добавляет Твангсте: он уже успел спуститься со стула, поэтому сейчас откидывается на спинку и заносит руки за голову.—Никакой романтики у этого молодого поколения. Ни-ка-кой.—он тянет буквально каждый слог и сам же не может удержаться от смешка от собственной выходки. —Одно ваше слово и я буду посылать вам письма голубем.—с улыбкой усмехается Волжский, разделив внезапно вернувшееся настроение друга.—Для пущей романтичности, раз вам её так не хватает. Вильгельм усмехается, представляя лица соседей, если бы они увидели, столь средневековый метод общения. Точно бы сочли за сумасшедшего. —Там, кстати, где-то твои записи лежат. Ещё с твоих первых уроков русского.—задумчиво произносит Гриша и поднимается с дивана, параллельно пытаясь вспомнить в какой угол он их закин... аккуратно сложил.