Помоги мне выйти

— Я ночью хотел спуститься вниз, покурить, но услышал, как вы меня зовете, — говорит Антон, когда они, позавтракав, перемещаются в гостиную. Арсению все-таки стало интересно узнать, как эта кучерявая голова оказалась на его груди, поэтому, как только они сели на диван, попросил рассказать эту увлекательную, как ему кажется, историю. Антон на просьбу лишь вздохнул, понимая, что все-таки придется рассказать, и заговорил, перед этим в который раз кинув взгляд на наручные часы. Он каждую минуту посматривает на время, предполагая, что Илья должен вот-вот приехать по указанному в переписке адресу и думает, сколько же потребуется времени для ремонта его авто и насколько сильно из-за этого он опоздает на работу. — Я зашел к вам в комнату и увидел, что вы очень неспокойно спали, — продолжает Антон. — Ворочались и кричали «хватит», а потом схватили меня за руку. Арсений удивленно изгибает бровь, не ожидав услышать подобных слов, потому как думал, что всегда, даже во время самого страшного сна, спит спокойно. — Я попытался вырваться, но вы, кажется, видели что-то такое, из-за чего очень крепко ухватились за мое запястье. Перед глазами Арсения мгновенно проносится момент из сна, когда он ухватил Алену за руку, пытаясь ее остановить, но говорить что-либо Антону он не спешит, желая узнать, что было дальше. — Вот, а потом… ну, — тот в момент тушуется, думая, какие слова подобрать, чтобы не говорить «завалили в свою кровать» и «вцепились в мою футболку так, что другого выхода, как остаться, не осталось». — Мне пришлось лечь рядом, а потом вы сразу схватились за мою футболку, прижались плотнее и голову положили на плечо… — Ладно, я понял, можете не продолжать, — быстро перебивает его Арсений, и неловко потупляет взгляд вниз. — Кхм, что ж, — он откашливается, потягивая время и обдумывая все услышанное. — Не знал, что во время сна могу что-то подобное сделать. Легкое недоумение от того, что он увидел Антона спящим на его груди, все еще присутствует где-то глубоко в Арсении, заставляя понять, что этот случай — единственный приятный утренний момент за долгие годы его жизни. Впервые за последние шесть лет Арсений проснулся не в одиночестве. Впервые за столько лет он, открыв спросонья глаза, увидел не пустоту, а человека рядом, ощутил не холодный матрац, а тепло чужого тела. Это настолько забытое чувство, что Арсению кажется, будто он и вовсе его никогда не испытывал. Он уже успел забыть, каково это, просыпаясь, шептать в чужое ухо такое нежное «доброе утро» и видеть сонливую улыбку в ответ, а не топить свое одиночество в социальных сетях, лежа в холодной кровати. Поджав губы, Арсений старается унять горечь от одиночества, медленным пламенем начавшую разгораться где-то в районе солнечного сплетения, и поднимает глаза на Антона. — Да ладно, — легко отзывается тот, пожимая плечами. — Вообще, думаю, что мне стоит извиниться: это же я чуть ли не продавил вам вмятину своей щекой, — он издает неловкий смешок и так же неуверенно потирает ладонью упомянутое место на своем лице, вспоминая, как после пробуждения увидел красноватый след на чужой груди. — Ну, вы очень… эм, мягкий, — Арсений неоднозначно ведет рукой, а спустя секунду удивляется собственным словам. Мягкий? Он сказал Антону, что тот мягкий? Мысленно ударив себя ладонью по лбу, Арсений задумывается, с каких пор в его словарном запасе присутствует подобное высказывание, да еще и неожиданно слетает с губ. Раньше он даже и не смел подумать о том, что может сказать кому-то что-то подобное, но, на удивление самого Арсения, оказывается, что все же может. Он ожидает увидеть на лице Антона какое-то удивление или непонимание, думает, что тот спросит, что имеется ввиду под этим «мягкий», но всего этого не следует. Шастун лишь громко и заливисто смеется, говоря, что такого о себе он еще никогда не слышал, и Арсений в момент чувствует облегчение. Он непроизвольно расплывается в широкой улыбке, слушая громкий смех Антона, и даже не пытается скрыть тот яркий огонек во взгляде своих голубых глаз, гипнотизирующих сидящего напротив.

***

— Спасибо, брат, ты лучший автомеханик, которого я когда-либо встречал, — искренне говорит Антон, наблюдая за тем, как усердно Илья пытался починить его машину, проверяя разные запчасти в капоте и заглядывая во всевозможные углы. — С меня пиво. Он весело усмехается и облокачивается на косяк двери, ведущую на передний двор. Сам Арсений находится в доме и разбирается с принесенными ранее Сережей чертежами, поэтому, когда Илья позвонил Антону и сказал, что подъехал к указанному адресу, он лишь пододвинул к себе скрученные листы бумаги, оставаясь сидеть в гостиной. — Да ладно, Тох, сочтемся, — отзывается привычным веселым голосом Макаров, закручивая одну из гаек в капоте. — Работы здесь не так уж и много, но ты, даже если бы и знал, в чем проблема, без специальных инструментов все равно бы не справился. Так что я в любом случае приехал бы сюда, хотя бы для того, чтобы отдать инструменты. Спустя пятнадцать минут упорной работы с машиной, Илья, выдохнув, гордо отвечает, что все готово и просит Антона попробовать завести мотор. Двигатель издает жизнеспособный громкий рык, сигнализируя о том, что теперь он в полном порядке, и Шастун в который раз благодарит друга, восхищаясь его способностями в автомеханике. — Все в порядке? — раздается сзади, и Антон, дернувшись от неожиданности, поворачивает голову и встречается взглядом с Арсением, остановившимся недалеко от двери двора. — Да, все отлично, — отзывается Шастун, радостно улыбаясь. — Илюх, еще раз спасибо, — он крепко пожимает руку другу и тот, сказав, что работа в автосервисе не может ждать, тут же садится в свою машину, отъезжая от дома Попова. Оба, и Арсений, и Антон, проводят взглядом Макарова, а после второй поворачивается к первому, неловко топчась на месте и даже не зная, что бы такого сказать. — Можно задать вам вопрос? — спрашивает наконец неуверенно Антон, потирая костяшки пальцев. Он немного сомневается в том, стоит ли ему задавать вопрос, который еще со вчерашнего вечера летает в голове как надоедливый мотылек, но, получив утвердительный кивок от Арсения, все же, чуть подумав, продолжает: — Что вы чувствуете, когда стоите на пороге своего двора и понимаете, что не можете ступить дальше? — Что я чувствую? — Арсений грустно усмехается и опускает глаза вниз, смотря на носки своих кроссовок, расположенные всего в пятнадцати сантиметрах от асфальтированной дороги на улице. — Сейчас я уже спокоен, потому что за столько лет привык и научился жить с агорафобией, но раньше было хуже. Чувство тревожности и панические атаки накрывали с головой буквально каждый раз, когда я подходил к двери двора. — И что, вы даже руку не можете протянуть? — Антон думает, что вопрос, возможно, выходит глупым, но ему все же любопытно узнать, насколько сильная у Арсения эта фобия, ведь могут быть случаи, когда люди, не выходя из своей комфортной зоны, способны хотя бы руку протянуть за ее пределы. — Ну, например, вы можете прикоснуться ко мне? Антон стоит в метре от Арсения как раз на той самой асфальтированной дороге и разделяет их лишь деревянный косяк двери, который будто невидимый барьер не разрешает сделать всего шаг и столкнуться нос к носу с Антоном. — Не могу, — только и отвечает грустно Арсений, пожимая плечами и будто говоря, что увы, по-другому никак. — Ни ногу, ни руку, ни тем более голову высунуть за пределы двери не могу. — Но ведь от этой фобии можно избавиться? — зеленые глаза смотрят с такой огромной надеждой, что от этого взгляда Арсений ощущает, как что-то больно колет в район сердца, будто это не он, а Антон страдает фобией, не разрешающей выходить за пределы участка. — Психологи говорят, что это вполне возможно, — вздыхает он, устремляя взгляд куда-то в сторону, только чтобы не смотреть в эти большие зеленые глаза. — Есть очень много случаев, когда люди перебарывали себя и избавлялись от агорафобии. Со мной занимались лучшие психологи Москвы, каждый из них говорил, что именно после его сеансов я смогу постепенно выходить из дома, но, как видите, ни один не помог, — Арсений разводит руки в стороны, показывая, что вот, он все еще в своей невидимой клетке, все еще стоит перед злосчастной асфальтированной дорогой и не может сделать даже шага вперед. — Пять ужасных лет своей жизни я искал того, кто поможет мне избавиться от агорафобии и только год назад я понял, что, увы, это нереально, поэтому смирился со своей участью, принял всю эту ситуацию и теперь просто живу. Антон, внимательно слушая все то, что говорит Арсений, до неприятной боли прикусывает нижнюю губу и качает головой. Он молчит, но ему так сильно хочется возразить последней фразе, хочется сказать, что нет, Арсений абсолютно точно не прав, потому что с этой фобией нельзя мириться, ее нужно перебарывать и уничтожать, иначе она может медленно его поглотить, а, возможно, уже это сделала. Антон сжимает кулаки и давит в себе желание громко заявить, что жизнь Арсения — совершенно не жизнь, ведь в чем тогда суть жизни, если абсолютно каждый твой день, месяц, год, проходят однообразно и совершенно не меняются? Как можно жить без возможности пойти в кино на любимый фильм, посетить уютное кафе, в котором можно выпить кофе или чай, посидеть на лавочке в парке или просто прогуляться по набережной? Ведь именно из таких мелочей и состоит вся жизнь, а у Арсения нет ничего из этого. Его существование ограничивается лишь двухэтажным домом и задним двором, по периметру которого усажены кусты пионов. Нет ни уютного кафе, ни набережной с приятным прохладным ветерком, ни парка с зелеными деревьями. Антон поражается, как Арсений вот так сдался, покорился своей фобии и осознанно лишил себя таких приятных моментов жизни. Да и слово «жизнь» точно не является определением того, что проживает Попов. Антон отказывается верить в то, что такой на первый взгляд властный, гордый и строгий человек, как Арсений, опустил руки и поднял белый флаг, заявляя о проигрыше в битве с фобией. — Вы выйдете, — тихо говорит Антон, проглатывая комок из горьких чувств, поперек застрявших в горле. Он ловит на себе непонимающий взгляд и снова повторяет чуть громче: — Вы выйдете за порог вашего участка, я в этом не сомневаюсь. — Спасибо, что верите в меня, но, знаете, за эти шесть лет я прошел все стадии принятия ситуации, — Арсений с грустью в голосе ведет плечами и видит, как с какой верой во взгляде смотрит на него Антон. От этих пристальных зеленых глаз хочется скрыться куда-то подальше, потому что выдержать зрительный контакт с каждой следующей секундой становится все труднее и труднее. — Я понял, — Антон несильно прикусывает щеку изнутри, стараясь не начать спорить, и только кивает, делая несмелый шаг назад к машине. — Мне пора ехать, до свидания, — он старается натянуть непринужденную улыбку, но получается лишь кривая усмешка, и садится на водительское кресло, услышав в ответ тихое «до свидания». Как только машина с громким звуком заводится и отъезжает от дома, скрываясь за поворотом, Арсений издает грустный вздох, который слышит лишь тишина улицы, и направляется на задний двор, попутно быстро набирая на телефоне знакомый номер. — С чего ты вдруг решил, что у Антона есть девушка? — спрашивает он, как только гудки прерываются веселым «да-да» на том конце провода. — Что? — радостный голос Сережи сменяется небольшой растерянностью, потому как он не ожидал услышать подобный вопрос от друга, да еще и так резко. — А где «Привет, любимый Сереженька»? — На вопрос ответь, Сереженька, — чуть более раздраженно, чем следует, говорит Арсений, и только после понимает, что ему стоит немного поубавить пыл. — Да в день, когда у нас был кейтеринг, я просто спросил у Антона, есть ли у него девушка, и он сказал «да». Вот и все. — Ты что, вот так в лоб спросил у него о таком? Арсений изумляется тому, что его друг действительно мог вот так просто взять и без какого-либо стеснения спросить то, что его интересует. Сережа не отличается излишней скромностью и всегда без малейшего сомнения делает то, что придет в голову: становится интересно — спрашивает, хочет чего-то — идет и делает. Поэтому факт того, что Матвиенко позволил себе вот так ни с того ни с сего спросить о личной жизни у малознакомого человека, лишь убеждает Арсения в том, что этому человеку чуждо чувство смущения. — Ну, да, — без всякого зазрения совести отвечает Сережа. — А почему тебя это так задело, а? — Ничего меня не задело, — Арсений закатывает глаза, падая в плетеное кресло, стоящее на веранде, и закидывает одну ногу на другую, начиная нервно покачивать ею. Ведь что в этом такого? Ну, есть у Антона девушка и есть, почему Арсения должно это волновать? Именно этот вопрос он и задает себе, раздраженно постукивая пальцами свободной руки по столу. Сидя недавно там, на кухне, напротив Антона и наблюдая за тем, как тот ест, Арсений вдруг ощутил то, что ранее либо не испытывал, либо просто глупо не замечал. В тот самый момент голубые глаза как-то по-новому посмотрели на Антона, будто кто-то невидимый пролил на него яркий луч света, из-за чего Арсений рассмотрел что-то, что до этого не видел. И это самое что-то отзывается необычным ощущением в районе сердца, заставляя его биться все громче и громче, так, что спустя какое-то время заглушает окружающие звуки. Когда сегодня на кухне в голове набатом раздалась злосчастная фраза Алены из его сна, говорящая, что его сердце все поняло, но вот до головы никак не дойдет, Арсений вдруг понял, что наконец дошло. В тот самый момент его сердце сделало настолько болезненный удар, что сигнал долетел до мозга, давая понять, по какой именно причине оно билось как бешеное, потому что вот она, эта самая причина, сидит и ест сэндвич без корки, негромко чавкает и наслаждается завтраком. Казалось бы, обрадуйся, что это не какая-то серьезная болезнь, из-за которой сердце бесконтрольно начинает учащенно биться, но поводов для радости Арсений не видит. Он не хочет признаваться самому себе, отвергает то, что теперь кричит не только сердце, но и мозг, отказывается говорить такое крутящееся на языке слово «влюбленность», потому что… ну, нет, это не может быть она. Все что угодно, но только не она. Складывается впечатление, будто лишь до одного полушария Арсения доходит осознание всей ситуации, а другое уперто отказывается в это верить, не желая принимать действительность. — Если бы тебя не задело, ты бы и вовсе не стал мне звонить и спрашивать, откуда я это знаю, — говорит Сережа, перебивая поток из множества мыслей в голове Арсения. — Мы же дружим не один год, Арс, и, если ты интересуешься жизнью кого-то другого, это уже что-то, да значит, — на некоторое время в трубке слышится какой-то шорох, а спустя четверть минуты Сережа снова заговаривает: — Ладно, мне пора идти, увидимся вечером. Арсений лишь молча кивает на слова друга и отключается, снова погружаясь в свои мысли. Нога продолжает нервно покачиваться, выдавая напряженное состояние, но это последнее, о чем хочется думать. Из-за легкого ветра, неожиданно возникшего на участке, кусты пионов начинают тихо шуршать, издавая успокаивающие звуки, а аромат бутонов быстро разнесся по всему заднему двору, доходя до веранды. Арсений расслабленно откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, вдыхая приятный запах, который теперь непроизвольно ассоциируется у него лишь с одним единственным человеком.

***

Как только нога Антона переступает порог кабинета оператора, Ира тут же требует разъяснения всей сложившейся ситуации. Ей не нравится находиться в неведении и не понимать, почему ее парню предлагает переночевать у себя их клиент ресторана, ведь Кузнецова все еще помнит, что заказ Антон отвозил не ему, и узнать о поломке автомобиля Арсений, по сути, не мог. Врать своей девушке Шастун не хочет, но нежелание рассказывать ей, что причиной, по которой его машина остановилась около дома Арсения, стали две стеклянных бутылочки и опьянение Попова, становится в несколько раз больше. Благо в памяти Антона резко всплывает рубашка Арсения, которую тот отдал ему в день кейтеринга по причине того, что антонова белоснежная превратилась в грязное коричневое пятно. Сказав, что он просто хотел вернуть предмет одежды обратно законному владельцу, Антон натягивает широкую улыбку, не сомневаясь в том, что Ира поверит, ведь та своими глазами видела и грязную одежду, и повязку от ожога, и, собственно, чужую белую рубашку. Кузнецова, облокачиваясь на рабочий стол в своем кабинете, смеряет Антона внимательным взглядом с головы до ног и молчит некоторое время, обдумывая все его сказанные слова, а после вздыхает, устремляя глаза в пол. — Антон, если тебе приходится врать, чтобы скрыть от меня измену, то лучше не надо, — тихо говорит она, обнимая себя за плечи, будто пытаясь поддержать саму себя. — Ир, ты чего, — непринужденность Антона сменяется растерянностью, когда он видит, как в моменте чужое лицо накрывает тень грусти. Он вскакивает с дивана и быстро подходит к Ире, обнимая ее за талию. — Мне правда пришлось остаться у Арсения из-за сломанной машины, можешь быть уверена, — он прижимает ее еще ближе и аккуратно обнимает, чувствуя, как тонкие руки обвивают его шею, обнимая в ответ. — Слушай, сегодня пятница, как ты смотришь на романтический ужин у меня на квартире, а? Мы вот уже который день не можем его устроить, а сегодня, кажется, все будет в силе. — Хорошо, — уже не таким напряженным голосом отвечает Ира, и Антон даже слышит усмешку в ее фразе, от чего тут же становится легче. Он чуть наклоняет голову и зарывается носом в ее светло-каштановые волосы, но почти сразу растерянно хмурится, когда, вдохнув аромат, чувствует сладкие нотки каких-то ягод. — Ты поменяла шампунь? — спрашивает Антон, не понимая, что его так смутило. — Нет, все тот же, — пожимает плечами Ира, продолжая утыкаться в чужую грудь. — Пару месяцев назад ты говорил, что тебе очень нравится этот запах шампуня, что, уже разонравился? — без всякой обиды в голосе спрашивает она, усмехаясь. — А, нет, нравится, — тихо отвечает Антон, но хмуриться не перестает, снова делая вдох носом. Он со всей внимательностью старается понять, почему такой сладкий и нежный аромат ягод вдруг перестает казаться чем-то приятным и теперь не вызывает такой восторг, как раньше. Антон отмечает, что этот запах длинных волос совсем не то, что хочется вдыхать полной грудью, будто он изменился и теперь не заставляет почувствовать положительные эмоции. Антон непроизвольно сравнивает сладкие нотки ягод с тем самым ароматом кофе и цитрусов, который смог уловить прошлой ночью, и понимает, что волосы Арсения пахнут в несколько десятков раз приятней, в отличие от волос любимой девушки.

***

Пятница — самый нелюбимый рабочий день Антона, потому что именно в этот день недели заказов на доставку еды появляется просто невероятное количество. Это самый загруженный день, особенно ближе к вечеру, а из-за пробок длиною, кажется, в сотню километров, настроение падает еще ниже. Злые клиенты звонят и спрашивают, когда же их заказ будет доставлен, иногда не сдерживаются и откровенно проявляют агрессию, не желая казаться хотя бы чуточку вежливыми, и от этого так же радости не прибавляется ни на грамм. Настроение Антону поднимает лишь тот факт, что впереди у него два дня заветных выходных, которые он планирует провести лениво валяясь в кровати, лишь изредка делая походы в ванну и на кухню. Отвезя наконец последний на сегодня заказ, Антон паркуется на заднем дворе ресторана и устало выдыхает, заглушая машину. На телефон приходит краткое сообщение от Иры с текстом о том, что она с минуты на минуты закончит работу и выйдет из ресторана, так что Антон может подождать ее в машине. Тот на это только пожимает плечами и радуется, что ему не придется лениво волочиться в кабинет к Кузнецовой, так как огромная усталость в теле диктует свои правила. Дождавшись не менее уставшую Иру, они наконец отъезжают от ресторана и направляются в супермаркет, чтобы купить любимое вино девушки. Вообще Антон не являлся ценителем разных вин, и тем более сладкого красного, которое так любит Кузнецова, но сейчас он не в силах спорить и говорить, что темное пиво для романтического ужина тоже очень хорошо подойдет, поэтому просто согласно кивает, когда Ира указывает ему на бутылку, стоящую на полке магазина, и больше ничего не говорит. Антон наблюдает за тем, как Кузнецова, готовя у него на кухне пасту, радуется тому, что они наконец-то могут провести время вместе и устроить романтический ужин, как и планировали уже давно. Изначально готовить они должны были вместе, но Ира, сказав, что на этой маленькой кухне они не смогут уместиться вдвоем, отправила Антона за небольшой обеденный стол, за которым тот теперь лишь молча наблюдает за ее действиями и слушает какую-то очередную историю о том, какой смешной клиент ей сегодня позвонил. — Он утверждал, что в прошлый раз, когда делал у нас заказ, в меню был рыбный суп, — усмехается Ира, параллельно с этим помешивая почти готовую еду в сковородке. — Представляешь? Я говорю, что у нас в меню не может быть рыбы, мы же ресторан «уберите рыбу», а не «принесите». Звонкий смех Иры разносится по всей маленькой кухне и долетает до ушей Антона, но вот он сам почему-то не может разделить с ней этого веселья. Он лишь тихо хмыкает, когда Кузнецова, не услышав ответного смеха, поворачивается проверить, слушает ли тот ее вообще, а когда снова отворачивается, усмешка тут же сползает с его лица. Шастун удивляется самому себе, когда понимает, что совершенно не настроен на романтический ужин. Мыслями он где-то не здесь, не на этой кухне и даже не в этой квартире. Когда они ужинают, Антон не вслушивается в то, что говорит Ира, когда они вместе смотрят какой-то фильм, он даже не запоминает всей сути, потому что фокус внимания направлен совершенно не на просмотр киноленты. Когда Ира, повернув голову в сторону, спрашивает, почему Антон такой задумчивый, тот лишь тянет привычную улыбку и говорит, что просто заинтересован сюжетом фильма. Думать о том, что это бесстыдная ложь, он не в силах — мозг забит куда более навязчивыми мыслями. Из головы никак не могут выйти все те слова Арсения, сказанные сегодня там, у его дома. Слушая о том, что тот смирился со своей агорафобией и пал жертвой к ее ногам, Антон на пару мгновений вернулся в прошлое, в Воронеж к маме, когда та только потеряла своего мужа. Женщина долгое время отказывалась выходить из своей квартиры, испытывала страх, когда стояла на пороге, и даже боялась отпускать сына на улицу больше, чем на пару минут. Антон видел, как ей было страшно, как горе от утраты любимого человека с каждым прожитым днем окутывало ее все сильнее и сильнее, и от этого ему становилось не по себе. Он не хотел, чтобы мама, утонув с головой в воспоминаниях о счастливых днях, прожитых с его отцом, больше никогда не имела возможность медленной походкой прогуляться с сыном по парку, зайти в ее любимый цветочный магазин или поехать на дачу. Антон часто замечал, как женщина, смотря какие-то передачи о путешествиях, пыталась незаметно от сына утереть вот-вот покатившуюся слезу и сделать вид, что это не в ее душе синим пламенем разгорается горе от невозможности так же свободно путешествовать, как и те люди из телевизора. Майя усердно старалась скрыть все грустные эмоции, но Антон видел каждую одинокую слезу мамы, слышал все ее тихие вздохи и замечал, как руки начинают заходиться в бесконтрольном треморе. К счастью, Майя оказалась сильной женщиной, которая, дав себе слабину, вскоре поняла, что так продолжаться больше не может и, очень медленно, но все же переборола в себе страх выходить из дома. Каждый день она, делая мелкие шажки сначала за порог квартиры, после за дверь подъезда и так далее, ломала себя изнутри, перебарывала то, что железными цепями окутывало не только руки и ноги, но и сознание. Антон был с мамой на протяжении всего этого периода, он видел, как ей тяжело и мучительно больно, но с каждым шагом, сделанным ею вперед, он все больше и больше восхищался этой женщиной. И сегодня, слыша от Арсения то, что тот «прошел все стадии принятия ситуации», Шастун был до самой глубины души поражен этими словами. Он не понимал, как со всем этим можно смириться и собственноручно перечеркнуть всю свою дальнейшую жизнь, принимая такую печальную участь. Антон не верил, не верит и никогда не будет верить в то, что Арсений не сможет сломать где-то глубоко внутри себя огромный замок, который не позволяет ему выйти за тот самый невидимый барьер дверного косяка. Попов намного сильнее духом, Антон в этом даже не сомневается, просто ему нужен тот, кто сможет это показать и вселить уверенность в себя. — Тош, — тихо зовет Ира, когда фильм заканчивается и на экране ноутбука медленно идут титры. Они лениво лежат на кровати в спальне и Кузнецова, отодвинув чуть дальше ноутбук, придвигается ближе к Антону, заглядывая в глаза. — Ты сегодня какой-то сам не свой, будто летаешь в своих мыслях. Все хорошо? — Да, конечно, — отзывается тот, стараясь говорить, как можно уверенней. — Просто устал за целый день работы. — И что, у тебя вообще-вообще нет ни на что сил? Ира тянет лукавую улыбку и тут же вскарабкивается на Антона, нависая над ним сверху и явно намекая на то, что сегодняшний романтический вечер она намерена перевести в более жаркое русло. Кузнецова прикасается губами к его шее, прекрасно зная, что это одна из его эрогенных зон, и забирается руками под чужую футболку. Ее пальцы быстро проходятся по животу и поддевают края одежды, желая ее снять. Антон еле заметно дергается, и Ира уже засчитывает это, как хороший знак, но неожиданно чувствует, как чужие пальцы останавливают ее, не давая окончательно снять футболку, что вызывает недоумение с ее стороны. — Ир, — тянет Антон, аккуратно и немного несмело убирая ее руки со своего тела, — честно, вообще ни на что нет сил. Очень хочется спать. — Ну, ладно, — по голосу Иры слышно, как та явно обескуражена услышанным и поэтому сейчас с неким сожалением пожимает плечами, медленно возвращаясь обратно на кровать. — Тогда что… будем ложиться спать? — она вопросительно ведет бровью и получает от Антона утвердительный кивок, после чего тот поднимается с места и направляется в ванну, желая принять душ. Как только дверь защелкивается на замок, он без сил садится на бортик ванны и прикрывает глаза, чуть надавливая на них ладонями. Антон негромко выдыхает и облокачивается локтями на колени, стараясь как можно быстрее разобраться в том, что с ним происходит. Сегодняшний вечер с Ирой явно должен был пройти не так, и если та смогла поверить в ложь об усталости на работе, то сам Антон понимает, что дело совершенно не в этом. Его что-то смущает, но вот что именно, понять до невозможности трудно. Все часы, что он провел сегодня в окружении Иры, вызывают не те эмоции и чувства, что раньше, они будто деформируются и теперь ощущаются по-другому, не так ярко, не так красочно, не так живо. Не так, как должно быть рядом с любимой девушкой. Это заставляет Антона, сидя в одиночестве на бортике ванной, нахмурить брови и нервно затрясти коленками. Он испытывает некое чувство стыда за то, что, кажется, перестает видеть в своей девушке того, кто помогает его сердцу биться в несколько раз быстрее лишь при одном единственном взгляде в чужие глаза. В Ире что-то меняется, в ней что-то не так, ее смех был не таким, цвет глаз был не таким и запах волос так же был совершенно не таким. Возможно, думает Антон, это не Ира меняется, а он сам. Может, она остается абсолютно такой же, какой была и вчера, и неделю назад, и даже месяцем ранее. Шастун встает на ноги, подходит к раковине и всматривается в отражение в зеркале. Зеленые глаза медленно проходятся по всему лицу, пытаясь понять, что может в нем измениться, ведь если причина всего этого не заключается в Ире, значит, наверняка кроется в нем самом.

***

Арсений сидит на плетеном кресле веранды своего дома в приятной тишине, нарушаемой лишь отдаленным щебетанием птиц и тихим постукиванием пальцев о клавиатуру. На большом столе, изначально предназначенном для приема еды, повсюду разложены чертежи, а в беспорядке разбросанные разноцветные маркеры для заметок разбавляют серость строгих линий и цифр на бумаге. Ночь медленно опускается на коттеджный поселок, принося с собой небольшую прохладу, из-за которой даже приходится накинуть на плечи толстовку на всякий случай, если станет еще холоднее. Арсений, сидя при свете лампы, внимательно рассматривает один из чертежей на экране ноутбука, параллельно сверяясь с одним из тех, что лежит рядом, и не замечает, как на веранду из столовой тихой поступью выходит Сережа. — Арс, — аккуратно зовет он друга, чтобы ненароком не напугать, а после, когда тот, не отрывая глаз от экрана произносит кратко «а?», продолжает: — Я не понял, а где мой чай? — Кто? — наконец переключив свое внимание на Сережу, Арсений ведет бровью, пытаясь понять, о чем тот говорит. — А, твой черный чай. Его Антон выпил. — Это был мой любимый чай, — Сережа демонстративно скрещивает руки на груди и хмурится, прямо как ребенок, у которого посмели отобрать желанную конфету. — Там оставался последний пакетик, ты что, не мог ему другой дать? Там куча разного. — Сереж, я взял первый попавшийся, — Арсений, вздохнув, отодвигает чертеж в сторону, наблюдая за тем, с какой огромной обидой в глазах смотрит на него Матвиенко. — Ты же знаешь, что я не разбираюсь в чаях и тем более не запоминаю, какой из той тысячи твой любимый. Антон попросил черный чай, вот я заварил. — Антон попросил черный чай, — скривившись, передразнивает Сережа, явно недовольный тем, что его оставили без любимого чая. — В следующий раз я куплю пачку чая и подпишу ее, чтобы ты точно знал, что это мой любимый и не давал его всяким Антонам. А вообще, — он делает паузу, подходя чуть ближе, и садится на соседнее плетеное кресло, — раз уж мы заговорили об этом Антоне, давай, рассказывай, почему он спустился сегодня утром со второго этажа заспанный и растрепанный? — Сереж, у меня много работы, — тут же стушевавшись, Арсений пододвигает к себе чертеж, собираясь сделать вид, что друга не существует и постараться избежать затронутую тему, но тот одним резким движением руки отбирает у него лист бумаги. — Эй, — он удивленно поднимает брови и делает попытки вернуть обратно чертеж, но Сережа лишь отводит руку еще дальше в сторону, не давая ему этого сделать. — Да нахуй эти бумажки, — возмущенно говорит он, желая, чтобы Арсений полностью уделил свое внимание ему, и убирает чертеж подальше на самый край стола. — Я, как второй директор нашей компании, заявляю со всей строгостью, что сейчас у тебя пятнадцатиминутный отпуск, в котором ты расскажешь мне об Антоне. Понял? — Ты же не отстанешь, — устало протягивает Арсений, потирая переносицу, и получает утвердительный кивок со стороны. — Ну, а что рассказывать? У него сломалась машина, когда он отвозил заказ. Мы пытались найти хоть кого-то, кто смог бы ее починить, но, как понимаешь, не нашли, вот я и предложил переночевать у меня. Он замолкает, поджимая нижнюю губу, и думает, стоит ли говорить о том, где именно провел эту ночь Антон. Сережа явно ждет продолжения рассказа, так как упорно молчит, гипнотизируя лицо напротив, поэтому Арсений, вздохнув, тихо и нехотя добавляет: — Только вот переночевал он у меня в кровати. — Я знал! — слишком неожиданно восклицает Сережа, на лице которого тут же появляется усмешка. — А ты говоришь не переспали. Пиздабол ты, Арс. — Да блять, не переспали мы, — возмущенно перебивает его тот, искренне удивляясь тому, что друг может такое предположить. Сережа, что, всерьез решил, что у них что-то было? От одной только фразы в голове «заниматься сексом с Антоном» кончики ушей начинают неприятно печь, намекая на то, что все это вызывает сплошное смущение, ведь как такое вообще возможно? Он и Антон… Нет, это точно абсурд, хотя бы по той причине, что у Шастуна есть девушка, и это уже перечеркивает все домыслы Сережи по поводу их совместной ночевки в одной кровати. Арсений вдруг резко округляет глаза, когда перед глазами проносится слишком откровенная сцена с участием его и Антона. Полностью обнаженные, они лежат на одной кровати в спальне Арсения, целуют друг друга в губы, шею, плечи и ключицы, а ладони медленно проходятся по горячему телу, трогая все участки, какие только можно. Антон в свою очередь, откинув голову назад, приоткрывает рот и издает тихий стон, когда Арсений поцелуями спускается к низу живота, и нетерпеливо поддается бедрами вперед, намекая, что пора бы опуститься еще ниже. Попов ловит ртом воздух, откашливается и быстро мотает головой из стороны в сторону, надеясь, что это сработает и перед глазами снова появится реальный мир, а не то, что непроизвольно вспыхнуло красным светом, заставляя еще больше смутиться. Он чувствует, как теперь не только кончики ушей, но и щеки предательски загораются, а сердце снова начинает с бешеной скоростью колотиться. То, что сейчас представило воображение Арсения, заставляет его растеряться настолько, что он даже на некоторое время забывает и о работе с чертежами, и о Сереже, сидящем рядом. Арсений пару раз моргает, полностью убирая неожиданно возникшую пелену с глаз, и переводит взгляд на Матвиенко, который с удивлением и опасением косится на того в ответ, ожидая дальнейших слов. — Арс, ты чего покраснел-то? — спрашивает он, когда друг слишком долго молчит, и смеряет того внимательным взглядом, отмечая, что чтобы это ни было, это совершенно точно не являлось моментом, при котором Арсений вспоминал о своей семье и каменел, гипнотизируя одну точку. Это что-то другое, и Сережа ненадолго задумывается, что именно вызывает реакцию, которую раньше он не замечал в Арсении. — Сереж, — наконец чуть с хрипотцой отзывается тот, смотря на друга будто стеклянным взглядом, — это пиздец.