Помоги мне выйти

— Антон… — Сергей Александрович в недоумении разводит руками и сводит густые седые брови к самой переносице. — Почему ты здесь? У тебя, кажется, выходной, — он чуть наклоняет голову в бок, ожидая ответа. По его заинтересованному взгляду сразу становится заметно, что он явно не ожидал увидеть работника своего ресторана именно здесь, да еще и в нерабочее время. — Я… — Антон осекается, понимая, что сказать-то ему нечего. Удивление и невероятно медленное понимание всей ситуации не дает сейчас вообще что-либо ответить. В мозгу все еще никак не может уложиться осознание того факта, что отец Арсения — никто иной, как сам Сергей Александрович. Только спустя долгую половину минуты в голову Антона все-таки приходит понимание того, что его начальник, владелец ресторана, в котором он работает вот уже который месяц, является отцом Арсения. Того самого Арсения, который сейчас стоял рядом, того Арсения, который вот уже шестой год не может выйти из дома. Именно того самого Арсения, который буквально недавно рассказывал Антону о своем отце, сидя рядом на диване в гостиной и держа в руке стакан с виски. Антон испытывает диссонанс, ведь тот образ ужасного человека, который сформировался в его голове после рассказа Арсения об отце, не может сравниться с Сергеем Александровичем. Начальник для Шастуна всегда производил впечатление хоть и требовательного, но вполне доброго человека, и сейчас кажется, что та доброта в его голосе, которую мог уловить Антон, все это время являлась ничем иным, как наигранностью. До недавнего времени Шастун был уверен, что строгость и угрюмость в образе начальника — всего лишь маска, под которой скрывается доброта и сердечность. Образ авторитетного, мудрого и рассудительного Сергея Александровича медленно разрушается в голове Антона, а на его место приходит другой. Образ человека, который заставляет своего родного сына убиваться в чувствах горя и вины за то, что случилось в прошлом, человека, которому чуждо слово «любовь» и который не наделен чувством сострадания или навыками поддержки других. Именно из-за визита Сергея Александровича в тот самый день в этот дом Арсений был практически разбит и испытывал нужду заглушить все эмоции в алкоголе. Из-за Сергея Александровича в тот вечер в голубых глазах Антон рассмотрел печаль, горе и обиду, которые съедают того изнутри, принося лишь боль. Шастун все еще помнит все то, что рассказал ему Арсений о своем отце. — Он сказал, что я не достоин избавиться от агорафобии и что она должна быть платой за потерю Алены и Кьяры, а после снова начал обвинять меня в том, что они… что их больше нет именно из-за меня. Стоя сейчас в метре от Сергея Александровича и смотря тому в глаза, Антон испытывает лишь злость и отвращение к этому человеку. От переполняющих его чувств он с силой сжимает кулаки, стараясь контролировать накатывающую агрессию к начальнику, и решает не отвечать на его вопрос, все еще продолжая молча стоять и буровить его тяжелым взглядом. — Что здесь делает Антон тебя не должно волновать, — решает ответить за Антона Арсений, стоящий чуть поодаль. — Я спросил, зачем ты снова сюда приехал. Не игнорируй мой вопрос. Сергей Александрович, до этого с интересом рассматривающий Антона с головы до ног, медленно переводит взгляд на сына, и, так же смерив того изучающим взглядом, только спустя четверть минуты отвечает: — Пошли в дом, не хочу говорить на улице, здесь много ушей, — и, не дожидаясь какого-либо ответа, обходит сначала Антона, а после Арсения и направляется прямиком в дом, даже не обернувшись посмотреть, идет ли за ним кто-либо. Проводив взглядом начальника, Антон приоткрывает рот, чтобы что-то сказать Арсению, но слов в такой ситуации просто не находится. Он не знает, что ему делать и как поступить, возможно, стоит по-тихому попятиться назад к машине и уехать, ведь он не часть семьи и влезать в разборки внутри семейной ссоры не должен. Наверняка ему стоит попрощаться с Арсением и уехать к себе в одинокую квартиру, поэтому, решив, что именно так и следует поступить, он уже было хочет тихо оповестить Арсения о том, что ему пора ехать, но его запястья тут же обхватывает чужая теплая рука, заставляющая поднять взгляд. — Антон, — тихо шепчет Арсений, заглядывая прямиком в зеленые глаза, — пойдемте со мной. Мне так будет спокойней, — он несильно тянет руку на себя, смотря с некой надеждой во взгляде, от чего сердце Антона предательски больно сжимается. — Пожалуйста, — совсем тихо добавляет он, и Шастун понимает, что просто не может сказать ему «нет, извините, мне нужно ехать», потому что язык просто не поворачивается. Он не в силах отказать просьбе Арсения, поэтому лишь молча кивает и старается приободряющее улыбнуться, надеясь, что у него это действительно получается. Идя за Арсением в дом, он гипнотизирует взглядом свое запястье, все еще обхваченное тонкими пальцами с одним единственным кольцом на безымянном, и даже забывает, что, если не хочет упасть носом вниз, ему стоит смотреть под ноги, а не на руки. Почему-то Антону кажется, что пальцы Арсения так правильно смотрятся на его запястье, что он даже не собирается начинать спорить с этим предположением. Заходя в дом, Шастун непроизвольно вспоминает, как пальцы Арсения так же недавно аккуратно обвивали его руку и вели на второй этаж, когда он получил ожог. Вспоминает, как пару дней назад Арсений, мечась в беспокойном сне, схватил его за запястье и не желал отпускать. Это были почти мимолетные несколько случаев, когда Попов касался его запястья, но в памяти Антона они поселяются надолго, и, более того, к ним прибавляется еще и этот момент. — Антон, думаю, тебе не следует здесь быть, — говорит Сергей Александрович, когда в гостиную за ним входят и Антон, и Арсений. — Антон останется, — строго говорит второй, и только после этого разжимает пальцы, отпуская чужое запястье. — И почему же он останется здесь? — делая акцент на последнем слове, Сергей Александрович изгибает бровь, что не может не показывать то, насколько он негативно настроен против этой идеи. — Потому что это мой дом, и я решаю, кто здесь останется, а кто нет, — голос у Арсения холодный и бесстрастный, а смотрит он прямо в глаза отцу, держа спину ровно. В памяти Антона тут же всплывает образ того Арсения, которого он увидел впервые, когда отвозил ему заказ с едой. Попов был таким же строгим и безэмоциональным, прямо как сейчас, смотрел будто свысока и держался гордо. — И знаешь, я не думаю, что ты должен здесь остаться. — Я приехал поговорить. — Да? — наигранно громко удивляется Арсений. — Мне казалось, что недавно мы с тобой уже обо всем поговорили, ты в который раз повысил на меня голос буквально ни за что, унизил и заставил снова чувствовать себя виноватым. Не помнишь такого? — Ты заказываешь доставку еды в моем ресторане, — не обращая внимание на слова сына, Сергей Александрович складывает руки на груди и сужает глаза. Ростом он чуть ниже, чем Арсений, и поэтому смотрит на того снизу вверх, но это не мешает ему всем своим видом дать понять, что при любом раскладе он занимает ведущую и самую главную позицию в разговоре. — А еще недавно ты заказал кейтеринг, на котором, оказывается, был и Антон, но это не столь важно. Почему ты заказал услугу именно в моем ресторане? — Изначально я надеялся, что так смогу обратить на себя твое внимание. Думал, что ты узнаешь об этом и приедешь ко мне. — говорит Арсений, грустно усмехаясь. — Как видишь, это сработало, но мне уже как-то плевать. После недавнего нашего разговора я понял, что ты остался таким же черствым, не имеющим абсолютно никаких чувств к своему сыну, отцом. Я наивно верил, что ты уже не такой, как раньше, но нет, ты все еще ужасный человек, все еще смотришь на меня с презрением, винишь во всем и, кажется, так будет всю жизнь. — Да, Арсений, — разносится ледяной тон по всей гостиной, что заставляет Антона, стоящего чуть поодаль от Арсения, напрячься. Он никогда не слышал, чтобы Сергей Александрович говорил с кем-то подобным тоном, и сейчас это производит впечатление, будто перед его начальником стоит не родной сын, а самый что ни на есть злейший враг. — Мое отношение к тебе вряд ли когда-нибудь изменится, и ты сам прекрасно понимаешь, почему. То, что случилось тогда с… — Сергей Александрович осекается и чуть хмурится, обращаясь к тихо стоящему неподалеку Антону: — Я все же считаю, что ты не должен слышать моих дальнейших слов. — Он знает, — спокойно говорит Арсений, видя, как густые седые брови отца тут же взмывают вверх от удивления после услышанного. — Знает и об Алене с Кьярой, и о моей фобии. — Что? — неверующе спрашивает Сергей Александрович, мечась взглядом то на Антона, то на сына. — Арсений, какого черта? — уже громче звучит вопрос, и по злому лицу видно, как раздражение довольно уверенно и быстро накатывает на него. — Почему работник моего ресторана, обычный курьер доставки еды знает о тебе такое? Ты понимаешь, что теперь это может пойти дальше по ушам, распространиться по всему персоналу ресторана и выйти за его пределы? — с каждым новым словом голос Сергея Александровича становился все громче и громче, что не могло не напрягать Антона. Видеть своего начальника в таком гневе оказывается для него в новинку, он не привык к настолько злому мужчине и поэтому даже задумался ненадолго, насколько Арсению тяжело общаться с отцом, видеть его раздраженный взгляд, смотрящий из-под лба, и понимать, что в таком озлобленном состоянии он общается именно с ним, с родным сыном. — Переживаешь за свою задницу и ресторан? — Арсений зло усмехается и так же складывает руки на груди, с вызовом смотря прямиком в глаза отца, в точности такие же синие, как и его. — Антон никому не расскажет. Я рассказал ему об этом, потому что… доверяю. — на последнем слове он осекается, понимая, что смог сказать это вслух, да еще и при Шастуне, который это слышал. Доверять Арсений может не многим, хватит всего лишь несколько пальцев одной руки, чтобы пересчитать, и тот факт, что Антон теперь входит в этот узкий круг, поначалу сбивал его с толку, но лишь поначалу. С каждой новой встречей, с каждым днем, проведенным вместе, и с каждым их разговором Арсений все лучше и лучше понимал — Антону можно доверять. Об этом кричат его зеленые глаза, смотрящие прямиком в самые глубины души, они будто безмолвно шепчут «не бойся, доверься», и Арсений действительно доверяет. Он словно каким-то шестым чувством уверен, что Антон не из тех, кто после их разговора побежит всем рассказывать о его секретах. Арсений полностью доверяет Антону, в этом он окончательно убедился там, у выхода на улицу, когда впервые за шесть лет ужасной агорафобии смог протянуть руку за пределы своего невидимого барьера и коснуться пальцами чужой руки. — Доверяешь? — переспрашивает Сергей Александрович, нарушая повисшую тишину. — А с каких это пор вы с Антоном стали настолько близки, что ты посвящаешь его в наши семейные дела? — В наши что? — Арсений изгибает бровь, с презрением смотря на отца, и тихо давит злой смешок, желая показать, насколько глупо звучали последние слова. — Я что-то не припомню, чтобы ты был частью моей семьи. Уже лет шесть как ею не являешься. — Арсений, — Сергей Александрович качает головой и лишь тяжело вздыхает, чем пользуется сын и решает высказать все то, что тяжелым грузом лежит на душе вот уже который год. — Ты лишь печешься о своем ресторане, стараешься никому не говорить о том, что у тебя есть сын, а если уж и узнают об этом, то говоришь, что он живет за границей и поэтому его никогда не видно рядом с тобой, — громко и зло говорит он, неотрывно смотря на лицо отца, эмоции которого не выражали какого-либо сожаления или грусти после услышанных слов. — Семья — это то, чего у меня нет уже шестой год, то, что я потерял и больше не смогу вернуть. Ты не являешься моей семьей и никогда ею уже не станешь. Продолжай трястись за свой чертов ресторан, говорить, что я живу за границей, врать и делать для окружающих вид, будто мы прекрасно ладим. Переживай дальше о том, что же подумают о тебе люди, когда узнают о фобии твоего родного сына, потому что на большее ты не способен, только и можешь обвинять меня во всем, что случилось. Антон, стоя чуть позади Арсения, несильно прикусывает нижнюю губу, не в силах слушать все те ужасные слова, пропитанные черной болью. Он видит состояние Арсения, видит, как его руки, хоть и сложенные на груди, но все же начинают еле заметно трястись. Шастун слышит, как голос у того с каждым произнесенным новым словом ломается все сильнее и сильнее, показывая те настоящие эмоции обиды и горя, которые сейчас рвутся наружу, больше не в силах сидеть глубоко в душе. Антон тяжело сглатывает и, немного подумав, делает один большой шаг вперед, подходя к Арсению со спины. Его теплая рука тут же ложится на одну лопатку и медленно скользит по материи футболки чуть вниз, а затем снова возвращается в исходное положение. — Арсений, — тихо, почти не слышно шепчет Антон, стараясь через прикосновение передать всю свою поддержку. Сначала он хочет сказать, чтобы тот успокоился, но после понимает, что это никак не сможет подействовать. После в голову приходит идея попросить Арсения всего лишь размеренно дышать, но всего через секунду приходит осознание, что и это вряд ли поможет в такой ситуации, потому как все внимание Арсения направлено на напряженный разговор с отцом и сосредоточиться на дыхании будет трудной задачей. — Я рядом, — только и шепчет в итоге Антон, искренне надеясь, что это поможет, ведь Арсений сам попросил его пойти с ним в дом и присутствовать при разговоре с отцом. Он сам сказал, что ему так будет спокойней, поэтому сейчас Антон в силах лишь сказать эти два слова, положить свою ладонь на чужую спину и дать понять, что он действительно рядом. Арсений, услышав тихий шепот в стороне, быстро поворачивает голову в бок, встречаясь взглядом с такими успокаивающими зелеными глазами, и лишь кидает мимолетную, почти незаметную улыбку в знак благодарности. Этот жест длится не больше пары секунд, но Антону хватает и этого, чтобы уловить в синеве глаз Арсения бушующее беспокойство, вызванное текущим разговором с отцом, поэтому остается лишь надеется на то, что он хотя бы немного, но смог утихомирить негативные эмоции, которые, казалось, синим пламенем горят в Арсении. Сергей Александрович молча слушает все то, что говорит Арсений, и не сводит с него надменного взгляда. Лицо его не выражает какого-либо сострадания к сыну, в голубых глазах не виднеется чувства вины за то, что он врет всем окружающим, лишь бы те не знали всей правды об их семье. Кажется, будто все те громкие слова сына, которые должны были уколоть в самое сердце острой болью, не вызывают абсолютно никаких эмоций ни на лице, ни в душе Сергея Александровича. Когда Арсений умолкает, переключив на пару секунд внимание на подошедшего сзади Антона, Попов старший сильнее сводит брови и еще раз изучающе рассматривает всего Антона. — Вижу, вы сдружились, — говорит он, буравя Шастуна острым взглядом, у которого от этого пробегаются неприятные мурашки по рукам и спине. — Он даже приехал к тебе в свой выходной. Уже ходили с ним в какой-нибудь бар или, например, боулинг? Ах, да, — наигранно разочарованно протягивает начальник, ударяя себя по лбу. — Как же я мог забыть, что в тебе, Арсений, есть один небольшой нюанс, который не позволяет пойти ни в бар, ни в боулинг, ни куда-либо еще. Услышав от Сергея Александровича такие едкие слова, Антон лишь округляет глаза, не веря, что это говорит никто иной, как родной отец. Он ждет от Арсения какой-то ответной фразы, ждет, что тот сейчас взорвется гневом или станет оскорблять отца в ответ, но ничего из этого не следует. Тот только продолжает молча стоять, сложа руки на груди, и немигающим взглядом смотреть на человека, который привнес в его жизнь не меньше боли, чем потеря жены и дочери. Антон все еще искренне не может поверить в то, что его начальник на самом деле является таким отвратительным, не имеющим даже капли любви и сострадания, человеком. Тишина в гостиной затягивается, но никто из присутствующих не решается издать даже звука. Сергей Александрович продолжает со всей надменностью, на которую только способен, буравить взглядом сына, и Антон, глядя на его чуть приподнявшиеся уголки губ, предполагает, что тому явно приносит удовольствие наблюдать за реакцией сына. — Пошел вон, — через крепко стиснувшие зубы наконец проговаривает Арсений, тяжело дыша. Он все еще чувствует теплое прикосновение руки Антона на своей спине и, кажется, что только это сейчас и помогает ему продолжать удерживать эмоции в узде, чтобы отец не смог понять, какой огромный спектр из чувств, начиная от раздражения и заканчивая настоящим гневом, сейчас бушует внутри него. — Пошел вон из моего дома, — уже громче говорит Арсений, когда не получает ни ответа, ни каких-либо действий от отца. — Я-то уйду, Арсений, — звучит спокойный голос Сергея Александровича и тот, направляясь к выходу, останавливается в паре сантиметров от сына и заглядывает в его глаза. — А вот ты никогда не сможешь уйти отсюда, — ехидно усмехаясь, проговаривает он каждое слово, каждую букву, будто желая, чтобы Арсений услышал его фразу как можно четче, а после, кинув быстрый взгляд на ошарашенного Антона, окончательно уходит к выходу. Дверь громко хлопает в абсолютной тишине, из-за чего Шастун даже чуть дергается, но все же чувствует малую долю облегчения от того, что Сергей Александрович наконец-то ушел. Хоть тот и покинул дом, уезжая из поселка, но вот атмосфера, оставшаяся после него в комнате, давит с огромной силой на плечи, не принося никакой радости. Чуть помедлив, Антон аккуратно отрывает свою руку от спины Арсения и обходит того так, чтобы видеть его лицо, на вид чернее грозовой тучи. — Арсений, — тихо зовет его Шастун, видя, как взгляд голубых глаза устремляется куда-то в сторону, а сам Арсений будто зависает, не реагируя ни на что. — Эй, — шепчет он, еле касаясь пальцами линии чужой скулы, что на его счастье действует моментально: Арсений, моргнув пару раз, переводит взгляд на Антона, и от взгляда этих синих глаз становится не по себе. Кажется, будто эти два океана, еще недавно сверкающие ярким светом от радости там, у выхода на улицу, сейчас темнеют на несколько тонов, поглощая в себя всю печаль и боль этого мира. — Он сказал, что я… — Он сказал абсолютную ересь, — тут же спешит перебить Арсения Антон, и в знак подтверждения своих слов вдобавок еще и принимается активно качать головой. — Все то, что сказал ваш отец, это же, ну… хуйня полная, — не придумав чего-то более сдержанного, он решает говорить так, как считает на самом деле, без всяких замалчиваний или обхода каких-то слов. — Он мерзкий человек, который не заслуживает, чтобы его слова воспринимались всерьез. Нет, ну, кто он такой, а? В том смысле, что он может позволить себе явиться в ваш дом без приглашения, говорить всякую хуйню и вообще… вообще… — Спасибо, — тихо перебивает поток слов Арсений, усмехаясь и ловя на себе непонимающий взгляд. — Спасибо, что остались и не уехали, мне так и вправду было легче. — А… ну, пожалуйста, наверное, — Антон неловко чешет затылок, устремив глаза в пол, но через пару секунд снова поднимает их на Арсения. — Так, получается, моя миссия выполнена и мне можно ехать? — Вы хотите уже уезжать? — Попов вмиг меняется в лице: ухмылка спадает, а на ее месте появляется растерянность от услышанного. — А вы хотите, чтобы я остался? — решает ответить вопросом на вопрос Антон, с волнением ожидая ответа. Он не испытывает даже капли желания уехать в свою квартиру, оставляя Арсения одного, и, увидев, как после его слов тот будто померк, искренне надеется услышать предложение остаться еще на немного в этом доме. Антону правда хочется остаться здесь, хочется снова заварить вкусный черный чай и пойти с Арсением на веранду слушать его рассказы о Париже. Когда в мозг следом после этих мыслей моментально приходит сигнал-укор о том, что компания в лице Арсения кажется Антону намного интересней и даже в каком-то смысле приятней, чем Иры, он мысленно старается отмахнуться от него, как от надоедливой мухи перед носом, потому что сейчас не время вспоминать Иру, думать, как же она там после их утренней ссоры и обижается ли на него до сих пор. Антон обещает себе подумать об этом потом, немного позже, когда-нибудь точно, но только не сейчас. — Только если вы сами хотите остаться, — пожимает плечами Арсений, и Антон понимает, что за пару секунд придумать какой-то ответ, чтобы снова перевести стрелки, у него не получается — голова просто-напросто забита не этим. — Вы мне, кажется, еще не про все улицы Парижа рассказали, — отвечает он, стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку. — Я бы послушал про улицу Ришелье. Сдерживать усмешку у него все же не получается, потому что Арсений, черт бы его побрал, начинает улыбаться в ответ, да еще и глаза прикрывает на пару секунд, из-за чего открывается вид на его длинные черные ресницы. Уголки губ Антона предательски ползут вверх, а вокруг глаз даже появляется несколько тонких линий морщинок. В момент, когда Арсений, кивнув на его слова, предлагает заказать ужин и попутно уходит на кухню, в голове Шастуна вдруг неожиданно проносится мысль, что что-то не так. Не с Арсением, нет, а с ним самим, потому что то тепло, которое медленной и приятной патокой разливалось где-то в самой глубине души Антона, не может не настораживать. Почему он не чувствовал этого самого тепла во время романтического вечера с Ирой? Почему ему не хотелось так же, как и сейчас, тянуть от уха до уха улыбку? Почему сердце бьется с такой огромной скоростью именно в этот самый момент? Почему Антон ищет любой повод остаться в доме Арсения как можно дольше, и какая вообще была причина, по которой он решил просто так ни с того ни с сего приехать к Попову? Этих «почему» в голове за несколько секунд становится столько, что счет вот-вот подойдет к миллиону, а ответов ни на одно так и не находится. Антон медлит, не идет на кухню за Арсением, а следует в другом направлении — в коридор, где было большое зеркало от пола до потолка. Зеленые глаза снова, в точности как сегодня и вчера в ванной комнате квартиры Антона, проходятся медленным и изучающим взглядом по всему его лицу, опускаются на шею, плечи, руки, доходят до самых ног и быстро возвращаются к исходной точке, но ничего. Абсолютно ничего. Антон все так же не может уловить в своем отражении даже малейшее изменение. Он старается увидеть в себе хотя бы какую-то новую родинку непонятной формы, выпавшую ресничку или круги под глазами, что уже дало бы намек на ответ о том, что же с ним не так, но нет, отражение было абсолютно таким же, как и всегда. Антон чуть хмурит брови, все еще искренне веря в то, что сможет найти ответы в своем зеркальном близнеце, и мысленно просит его дать хоть какой-то знак, небольшой сигнал или полупрозрачный намек, который поможет разобраться в себе. — Антон, — вдруг слышится рядом, и в отражении тут же появляется темная макушка, а следом и весь Арсений, останавливающийся чуть позади. — А вы почему здесь? Я зову, зову, а вы не откликаетесь? — он усмехается, смотря через отражение на Антона, который так и стоит, не шевелясь. Он не спешит говорить что-то в ответ, а продолжает молча стоять и смотреть на улыбающегося Арсения. Лицо Антона вдруг за секунду меняется от нахмуренного до растерянного, когда воображаемая лампочка над головой загорается настолько ярко, что может ослепить. Зеленые глаза медленно переходят от рассматривания Попова до собственного отражения и замирают, смотря на темные расширенные зрачки. Пару секунд назад Антон просил у своего зеркального близнеца подать ему хоть какой-то знак, чтобы можно было чуть легче понять причину всех его вдруг возникших мыслей и внутренних чувств, и, кажется, он дал ему ответы на абсолютно все вопросы в тот самый момент, когда за спиной возник Арсений, потому что, кажется, именно он и является этой самой разгадкой.

***

— Знаете, Антон, — говорит Попов, сидя на диване с накинутым на плечи пледом. Вечер наступал слишком быстро, принося в поселок прохладу, поэтому теплая вязаная материя помогала придать особого уюта и чувство некой защищенности от холодного ветра, бушующего на улице. — Может, нам стоит перейти на «ты»? Думаю, что после того, как вы поприсутствовали на нашей с отцом разборке, с официальной формой общения можно попрощаться. — Мне кажется, что нам нужно было перейти на ты, еще когда мы проснулись в одной постели, — ярко улыбнувшись, Антон поправляет свой чуть съехавший с плеча плед, смотря на то, как Арсений издает тихий смешок. — Да уж, — отсмеявшись, кивает он. — Я хотел сказать спасибо вам… тебе еще раз за то, что был рядом при разговоре с отцом. К подобным его словам я, хоть уже и привык, но все равно каждая наша встреча не может не приносить боль. Не стоило мне так наивно надеяться на то, что он изменился, и так уже давно было понятно, что у нас никогда не будет нормальных отношений. — Можно спросить? — аккуратно начинает Антон, и, когда после этого следует молчаливый кивок, чуть медлит, но все же задает вопрос: — Почему он так негативно настроен против тебя? — он замолкает на мгновение, мысленно проговаривая еще раз слово «тебя» и стараясь прочувствовать приятную разницу в этом неформальном и формальном обращении к Арсению. — Я в том смысле, почему он винит именно тебя в том, что случилось с Аленой и Кьярой? Что с ними произошло шесть лет назад, из-за чего твой отец теперь буквально ненавидит тебя? По лицу Арсения сразу стало понятно, что он не ожидал услышать именно этого вопроса: сначала его брови поднялись вверх, затем губы чуть приоткрылись, в растерянности хватая воздух, а глаза забегали в разные стороны. Он явно не знал, что сказать и как ответить, поэтому продолжал молчать и видеть, как Антон терпеливо ждет от него каких-то слов. Возможно, думает Шастун, этот вопрос звучал слишком резко и ему не стоило сейчас затрагивать такую болезненную для Арсения тему, тем более после напряженной встречи с отцом, но сказанного не воротить, поэтому остается лишь ждать, что тот скажет. — Антон, кхм, — Попов тихо откашливается, будто пытаясь еще немного потянуть время, и поднимает на того все такой же растерянный взгляд, — Я… я не могу, — тяжело выдыхает и качает он головой. — Это тяжелая для меня тема, прости. — Нет, не извиняйся, — тут же спешит исправить ситуацию Антон, видя, как моментально погас тот радостный огонек в голубых глазах. — Все хорошо, я не настаиваю и понимаю, как больно о таком говорить, поэтому, если не можешь, не делись этим. Арсений чуть улыбается, безмолвно благодаря Антона за то, что тот понимает, как много боли приносит в его душу тема потери семьи и что, если он сам не решится, лучше ее не затрагивать. Шастун и сам за эту минуту успел несколько тысяч раз пожалеть о том, что задал такой резкий вопрос, нарушая приятную атмосферу вечера, которая только-только наступила после напряженного визита Сергея Александровича. В повисшей тишине он быстро бегает взглядом по всей гостиной, думая, как же можно разрядить обстановку и заставить глаза Арсения снова ярко сверкать. — Ты смотрел последний фильм от Марвел? — раздается неожиданный вопрос от Антона, разбавляющий тишину. — Это там, где супергерои? — чуть подумав, задает встречный вопрос Арсений, и получает кивок с широченной улыбкой. — Я ни один их фильм не смотрел. — Что? – искренне удивляется тот и даже глаза шире раскрывает. — Почему? Тебе не нравится тема супергероев? — Да нет, — пожимает плечами Арсений. — Просто как-то времени не находилось. — Это срочно нужно исправлять, — Антон придвигается чуть ближе к Попову, буквально на пару сантиметров, и указывает пальцем на выключенный телевизор, ерзая от нетерпения по дивану. — Включай Железного человека.

***

Арсений, пока искал на Нетфликсе нужный фильм, успел выслушать от Антона примерно миллион восторженных слов о том, как сильно ему нравится Марвел, что он уже раз пятнадцать пересмотрел абсолютно все их сериалы и фильмы, а реплики в первой части Железного человека так вообще знает практически наизусть. Видя, как Антон в прямом смысле слова светится от радости, что сейчас будет смотреть свой любимый фильм, Арсений не мог сдержать рвущейся наружу улыбки и все сравнивал Шастуна с ребенком, которому вот-вот дадут такую заветную сладкую вату. Фильм оказывается и вправду интересным, поэтому Арсений даже увлекается просмотром, лишь изредка посматривая на Антона, который немигающим взглядом наблюдает за всем, что происходит на экране большого телевизора. В один из таких моментов, когда Арсений поворачивается посмотреть на большие зеленые глаза, он вдруг ощущает некое внутренне огорчение из-за того, что так и не смог рассказать Антону о том, что же все-таки случилось с Аленой и Кьярой, после чего отец возненавидел его. Арсений тихо вздыхает и снова переводит взгляд на фильм, но больше у него не получается погрузиться в атмосферу просмотра, так как в голову тут же заползают разные мысли. О том страшном, ужасном, буквально холодящим душу дне знают немногие: отец Арсения, Сережа и некоторые жители поселка, являющиеся старожилами этого места и знающие почти все, что происходит с жителями Троицкого парка, поэтому рассказать Антону о самом ужасном в своей жизни дне приравнивается для Арсения к принятию человека в свой самый близкий, не доступный для простых знакомых или обычных друзей, круг. Арсений уверен — рассказ о том, что сломало его изнутри, разделив жизнь на «до» и «после», принесет ему невыносимую боль. Он никогда и никому не рассказывал о том, что случилось с его женой и дочерью в тот злосчастный день, даже психологам, которые пытались помочь и избавить его от агорафобии, он отказывался полностью посвящать в свое горе, только кратко говоря, что жены и дочери больше нет. Арсений ни разу за шесть лет не решался поговорить об этом с кем-то вслух, не мог заставить себя посвятить хоть кого-то в свою душевную боль и горечь утраты. Сережа узнал о том, что случилось с Аленой и Кьярой в тот же день, когда их не стало, был поддержкой и опорой для Арсения долгое время, помогал ему не загнуться окончательно и все время был возле друга, за что тот ему благодарен и по сей день. У Попова не было нужды рассказывать Сереже о том, что случилось с женой и дочерью, потому что в этот день тот был рядом, да и отцу все рассказал именно Матвиенко, так как Арсений был просто не в силах обо всем поведать. И вот прошло шесть долгих лет, а он все так же не может говорить об этом вслух, не может выдавить из себя хотя бы слово о том дне: язык будто немеет, переставая шевелиться, воздуха в легких становится ничтожно мало, а руки заходятся в бесконтрольном треморе. Арсений отказал Антону рассказать о причине гибели его семьи не потому что он не доверяет или сомневается в том, точно ли тот не расскажет кому-то, а потому что боится реакции своего тела, переживает, что мысленно вернется в тот ужасный день и захлебнется в своих же эмоциях, с головой утопая в глубокой депрессии, в точности такой же мучительной и долгой, что и наступила сразу после похорон. От мыслей Арсения вырывает неожиданно упавшая макушка Антона прямиком на его плечо, что заставляет его чуть дернуться и в непонимании перевести все еще слегка расфокусированный взгляд в сторону. — Антон? — тихо шепчет он, но замечает, что глаза у того закрыты, а сам Шастун, кажется, заснул. Сначала Арсений не шевелится и даже старается максимально тихо дышать, дабы не разбудить спящего, но сидеть так вечность он не может, поэтому спустя пару минут решает предпринять попытку аккуратно встать так, чтобы не побеспокоить Антона. Он чуть отодвигается в сторону сначала корпусом, не шевеля шеей, а после медленно двигает плечи, выскальзывая из-под тяжести чужой головы, но не проходит и пары секунд, как Антон, прошептав что-то во сне, хмурится и спешит вернуть макушку обратно на привычное место — плечо Арсения, поэтому наклоняется в сторону, стараясь наощупь найти цель, и даже придвигается ближе. Когда кучерявая копна волос снова касается плеча Попова, тот пропускает момент, в котором одна длинная рука обвивает его торс, а сам Антон начинает всем телом давить вниз, будто желая лечь. Из-за растерянности Арсений не успевает сделать хоть что-то, что смогло бы того остановить, и лишь приоткрывает рот, когда через мгновение оказывается прижатым к дивану, а на грудь снова, как и в то утро в его спальне, ложится растрепанная макушка. Сам Шастун больше не хмурится, только снова что-то невнятно бурчит и начинает елозить на Арсении, будто желая найти позу поудобней. — Антон, ты… — только и может выдавить тот, наблюдая за тем, как кудрявая голова, придвинувшись к нему ближе, падает между его плечом и шеей, из-за чего на ключице тут же ощущается теплое и немного щекочущее дыхание. — Я так понимаю, тебе понравилось спать на мне, — шепчет Арсений, даже не надеясь на то, что Антон его услышит. Ответом служит громкий вздох куда-то в район его шеи, и он ненадолго прикрывает глаза, чувствуя, как по телу бежит стая приятных мурашек. Диван у Арсения довольно большой, настолько, что Антон помещается вдоль него полностью, и его длинные ноги даже не повисают над полом, поэтому Арсений может предположить, что тот и вправду очень удобно устраивается. Он кидает взгляд на телевизор, по которому все еще идет Железный человек, и решает, что просмотр кино на сегодня завершен, поэтому, дотянувшись одной рукой до пульта на столике рядом, нажимает красную кнопку, после чего гостиная тут же погружается в тишину. Заметив, что плед, лежащий сверху на Антоне, почти полностью съехал на пол, Арсений берется за край и одним движением возвращает его на место, аккуратно накрывая чужие плечи, а сам поудобней устраивает голову на диванной подушке, которая на счастье оказывается рядом. В момент, когда он задумывается, что же ему делать: разбудить так сладко спящего Антона или все же не стоит, в полумраке комнаты на кофейном столике вдруг загорается экран телефона. Сначала Арсений думает, что это Сережа ему что-то написал, но, присмотревшись, понимает, что телефон был не его, а Антона. Он непроизвольно кидает взгляд на экран и замечает пришедшее сообщение от некой Иры, из-за чего в голове тут же возникает одна надоедливая мысль. Читать чужие переписки плохо, Арсений это прекрасно знает, поэтому, уважая личные границы, никогда так не делает, но светящееся на ярком экране имя «Ира» так манило узнать, что же девушка написала Антону, что Попов даже ощутил в себе внутреннюю борьбу добра и зла. Кинув на Антона быстрый взгляд и удостоверившись в том, что тот все так же крепко спал, он, еще раз обдумав все «за» и «против», решая, а нужно ли ему в это лезть, все же тянется рукой к его телефону, заглядывая в чужой экран. 22:34 Тош, я весь день думала и поняла, что, возможно, слишком резко поступила сегодня утром, нужно было дать тебе объясниться. Возможно, ты и вправду ночевал в тот день у Арсения. Позвони, как прочтешь это сообщение. Люблю тебя. В момент прочтения текста Арсений удивленно выгибает бровь, когда видит свое имя, а под конец хмурится, еще несколько раз проходясь глазами по последнему предложению. Он тихо откладывает телефон обратно на столик и падает головой на диванную подушку, все так же продолжая хмурить темные брови. Теперь сомнений в том, что именно Ира, с которой Антон несколько раз говорил в присутствии Арсения, является его девушкой, просто не осталось. Быстро проанализировав в голове пришедшее сообщение, Попов предполагает, что сегодня утром у этих двоих произошла ссора и, кажется, из-за того, что Антон провел ту ночь в его доме. Он чуть поворачивает голову, заглядывая в расслабленное лицо Антона, и снова мысленно прокручивает последнее предложение Иры с двумя единственными словами с признанием в любви. Внутри Арсения по непонятной ему причине разгорается непонятное, но со стопроцентной точностью неприятное для него чувство, заставляющее еще больше сдвинуть брови к переносице, хотя сильнее уже просто некуда. Смотря на ресницы Антона, скользя взглядом по его носу и доходя до губ, Арсений останавливается именно на последних, и пытается понять, что же за чувство он испытывает внутри. Он перебирает всевозможные варианты: гнев, злость, раздражение, возмущение, отвращение, ненависть, грусть, но все не то. Это чувство является чем-то другим, имеющим явное отличие от всех тех, что он перечислил. После прочтения этого «люблю тебя» Арсений почувствовал, будто Ира, хоть и является девушкой Антона, все равно не имеет какого-либо права присылать ему такое, но вот ответить на вопрос, почему же она не может этого делать, Арсений не в силах. Когда в голову, после перечисления различных чувств и попыток понять, какое именно терзает сейчас Арсения, проскальзывает предположение, что этим самым чувством является ревность к Антону, он лишь вздыхает, но почему-то, на свое собственное удивление, не спешит отмахиваться от этого варианта. Арсений прерывисто выдыхает, продолжая смотреть на пухлые губы, и поджимает собственные, стараясь сквозь тишину во всем доме прислушаться к самому себе, к тем двум Арсениям, которые продолжали постоянно спорить в его голове. Один все так же говорил «да пойми ты уже наконец, хватит строить из себя дурака!». Он буквально кричит, из-за чего другого Арсения и вовсе не слышно, будто тот сдался, поднял белый флаг и перешел на сторону первого, говоря «я с ним согласен, прекращай делать вид, что не понимаешь себя и свои чувства». В момент, когда Арсений, продолжая гипнотизировать взглядом чуть приоткрытые губы Антона, задумывается о том, каково же это, прикасаться к ним своими губами, медленно сминать их в поцелуе, аккуратно прикусывать, нежно оттягивать и проходиться по ним языком, он тяжело сглатывает, за секунду получая все ответы на те сотни тысяч мучивших его вопросов. Арсений понимает, абсолютно все понимает, теперь уже окончательно и бесповоротно. Понимает то, что никак не хотел принимать, искал всевозможные оправдания и различные отговорки, отнекивался, старался не слушать свой внутренний голос, который набатом говорил очевидные вещи, и еще сто синонимов к слову «отрицал». Арсению наконец удается услышать себя, он больше не собирается притворяться глухим к своим чувствам и сердцу. Это пугает, но он, еле заметно кивнув самому себе, все же признается, что влюбился. Влюбился в того, кто сейчас сладко спит на его груди, укрывшись сверху теплым пледом, в того, кто за несколько секунд заставляет забыть о плохом. Влюбился в того, чья улыбка светит ярче солнца, а глаза такого прекрасного зеленого цвета, что хочется смотреть в них так долго, насколько это возможно. Он влюбился в того, кто заставляет сердце биться словно сумасшедшее, а бесконтрольный тремор рук, наоборот, утихомирить, кто пахнет приятным ароматом пионов, не ест корки хлеба и обожает фильмы от Марвел. Арсений, черт возьми, и вправду влюбился. Влюбился в Антона.