Помоги мне выйти

Появившийся ком в горле не дает Арсению говорить дальше, и он, с силой зажмурив глаза, делает глубокий вдох носом, чувствуя приятный аромат пионов. Антон все еще здесь, рядом с ним, обнимает так крепко, не дает вырваться из объятий и с нежностью поглаживает по спине, отчего тревожность и волнение немного угасают, но из-за накатывающих воспоминаний никак не могут уйти полностью. Чуть дрожащие руки сминают ткань футболки на чужой спине и отчаянно нуждаются в еще большем успокоении, поэтому Арсений крепче обнимает Антона и в который раз вдыхает такой родной и нужный в данный момент цветочный аромат. — Причина пожара была в какой-то неисправной проводке, — еле слышно шепчет он в шею парня. — Я пытался подать в суд на строителей, но та организация давно обанкротилась и закрылась, поэтому узнать, кто именно проложил проводку, так и не получилось. Детская тогда полностью сгорела, все стены и пол были в копоти и саже. Сережа предлагал мне сделать на месте спальни Кьяры личный кабинет, но я не смог. Тяжело было принять тот факт, что дочки больше нет, поэтому я решил отстроить детскую в точности, какой она была до пожара. Арсений чуть отстраняется от Антона, снова пускается в рассматривание детской комнаты, и теплая, но чуть грустная улыбка, хранящая в себе все воспоминания о дочке, сама появляется на его лице. — Игрушки, кукольный дом, плюшевый медведь и книги о принцессах: здесь почти все, как раньше, только одной рыжей лисы не хватает. Кьяра очень любила эту игрушку и каждую ночь отказывалась засыпать, пока не возьмет ее с собой под одеяло. Я весь интернет облазил по несколько сотен раз, но так и не смог найти эту лису. Слушая рассказ о любимой игрушке, Антон с сожалением вздыхает и кидает мимолетный, почти незаметный взгляд на совершенно новую и никем так и не использованную детскую кровать. В груди вдруг снова больно щемит от понимания, что семь лет назад здесь во всю кипела жизнь, когда-то по комнате разносился веселый тоненький смех, а ночью из-под одеяла доносилось еле слышное детское сопение. — Она звонила, Антон, понимаешь? — Арсений отвлекается от рассматривания маленького розового столика, стоящего посреди комнаты, и обращает внимание на Шастуна. — Алена столько раз пыталась мне дозвониться, но я не слышал, я делал отчет и был уверен, что они с Кьярой спокойно спят. Столько пропущенных от нее, как в ту ночь, у меня не было ни разу в жизни. Голубые глаза начинают судорожно бегать по чужому лицу, они ищут успокоение в зеленой радужке напротив, безмолвно просят поддержки у маленькой родинки на самом кончике носа и нуждаются в уверенности, что кудрявые волосы и пухлые губы способны помочь не утонуть в темных воспоминаниях. — Пока я делал ебаный отчет, моя жена и дочь задыхались от дыма в собственном доме, — с надрывом в голосе зло выпаливает Арсений, неотрывно смотря на Антона. — Арс, только дыши, хорошо? — тот обхватывает его лицо руками, нежно поглаживает большими пальцами скулы в точности так, как в то утро возле выхода со двора, когда Арсений впервые смог сделать шаг, и пытается вложить в этот жест всю поддержку, на которую только способен. — Я должен был взять этот чертов телефон, должен был услышать звонок, — быстро и сбивчиво тараторит Попов, усердно стараясь выполнить просьбу о дыхании. — Черт, да изначально я должен был как все уехать из офиса домой и тогда все было бы по-другому. Тогда бы они не умерли, понимаешь? Они были бы живы, — последнюю фразу Арсений произносит почти одними губами совсем на выдохе, но Антону все же удается ее расслышать. Он с прискорбием поджимает губы, словно лично ощущая весь тот огромный спектр неприятных чувств и эмоций, разгорающихся в Попове, и, тяжело сглотнув, решает промолчать, ведь в такой ситуации какие-либо слова будут лишними. Арсений так долго отмалчивался, удерживал в себе ком из непроизнесенных слов и целых семь лет молча тушил все в себе, поэтому Антон понимает — сейчас нужно дать тому высказаться и разрешить потоку слов литься без остановки. Необходимо просто слушать и согревать ладонями чужое лицо, показывая, что теперь рядом есть тот, кто готов разделить болезненные для сердца чувства. — Отец прав: я виноват в том, что их больше нет, — вдруг тихо произносит Арсений, прикрывая глаза от бессилия. — Арс, прошу, не говори так, — Антон чуть сжимает пальцами скулы, безмолвно прося посмотреть на себя, а после, когда голубые глаза наконец медленно открываются, продолжает уверенным голосом: — Ты не виноват, слышишь меня? Ты вообще ни в чем не виноват. Неисправная проводка, пожар, работа до глубокой ночи, отключенный телефон. Ты не мог знать, что с ними случится, не мог предположить, что проводка сломается, и что именно в ту ночь все так сложится. Твой отец несет полную поебень, он не имеет права обвинять тебя в смерти Алены и Кьяры. Антон притягивает лицо Арсения чуть ближе к себе, чтобы тот смотрел только в его глаза, и, почти касаясь кончиком носа чужого, говорит совсем тихо, но так, чтобы до сознания мужчины дошел смысл слов: — Прекрати винить себя, пожалуйста. Ты не виноват. Весь рассказ Арсения, излитый Антону этим вечером, пропитан черным горем утраты, и если бы ощущение печали можно было почувствовать физически, то сейчас комнату заполонил бы запах сгоревшего дерева, увядших пионов и недавно законченного ремонта. Если бы горькие слезы были предметом, то это однозначно была бы книга, которую никто никогда так и не дочитает одной маленькой принцессе. Если бы у прошлого было лицо, то оно бы имело ярко-голубые глаза, ямочки на щеках и длинные каштановые волосы. Если бы все эмоции, горящие в Арсении, можно было бы увидеть собственными глазами, то это был бы один сплошной черный клубок, искрящийся и обжигающий при малейшем прикосновении к нему. Но рано или поздно, не важно, случается это через несколько месяцев или целых семь лет, черный клубок эмоции начинает постепенно утихать и становиться не таким горящим и искрящимся, слезы перестают казаться настолько горькими, а запах печали медленно выветривается, впуская в дом свежесть пионов и сладкий аромат недавно испеченных эклеров. Такие темные и разрывающие душу чувства, как горе, печаль, скорбь и боль не могут существовать вечность, поэтому в жизни абсолютно каждого человека однажды наступает тот момент, когда все эти ощущения бесследно растворяются, а на их место приходит сплошное счастье. И в жизнь Арсения, кажется, спустя целых семь лет наконец приходит этот долгожданный момент. — Спасибо, — шепотом произносит он в звенящей тишине и, тепло улыбнувшись, без сил падает головой на грудь Антона, аккуратно переплетая свои и чужие пальцы. Арсений замолкает и не уточняет, за что именно благодарит Шастуна, но тому и не нужны какие-либо объяснения, потому что по одному взгляду синих глаз все за секунду становится понятно. Спасибо, что приехал. Спасибо, что слушаешь и даешь высказаться. Спасибо, что сидишь в этой детской и держишь меня за руку. Спасибо, что поддерживаешь, успокаиваешь и не даешь захлебнуться в своих собственных эмоциях и воспоминаниях. Просто спасибо за то, что сейчас рядом со мной.

***

Рассматривая себя в большом зеркале ванной комнаты, Антон запускает пальцы во влажные после душа волосы и несильно встряхивает уже начавшие закручиваться пряди. В руке зубная щетка, отданная Арсением еще в тот самый первый раз, когда Антон был вынужден остаться в этом доме на всю ночь из-за сломанной машины. Тогда он предположил, что эта самая только-только распечатанная зубная щетка после его уезда непременно окажется в мусорном ведре, но к его удивлению Арсений не избавился от нее, а решил оставить стоять в стакане рядом со своей. А сейчас эти две зубные щетки уже так привычно смотрятся в стакане вместе, что кажется, будто всегда здесь и были только вдвоем. Продолжая чистить зубы, Антон усмехается собственным мыслям и вдруг краем глаза замечает Арсения в отражении зеркала. Тот стоит в дверном проеме и, прислонившись плечом к косяку, неотрывно смотрит на оголенную спину Шастуна. — Ты чего? — бубнит тот с полным ртом зубной пасты, из-за чего пена начинает медленно стекать по губам вниз. — Что-то случилось? — Да нет, просто захотелось тебя рассмотреть, — Арсений чуть склоняет голову набок и усмехается, в который раз окидывая взглядом длинную фигуру. Удивительно, но такой домашний Антон с зубной пастой на подбородке и в одних боксерах невероятно сильно греет сердце, будто укрывает его теплым пледом и залечивает все раны, начиная от небольшой и незаметной и заканчивая самой глубокой и болезненной. Арсений все еще не может свыкнуться с тем фактом, что в его жизни теперь есть человек, рядом с которым ему по-настоящему спокойно, и это не то спокойствие, которое возникает, например, рядом с близкими друзьями или коллегами, которым всецело доверяешь, нет, это домашнее теплое спокойствие, благодаря которому дышать становится намного легче, а все плохие мысли за долю секунды уходят в небытие. — Зачем стоять вдалеке и рассматривать, если можно подойти и потрогать? — лукаво усмехается Антон, вытирая небольшим полотенцем мокрое лицо. — Не совершай глупостей, Арсений. — И правда, чего это я, — тот отталкивается от дверного косяка и неспешно проходит в глубь ванной комнаты, останавливаясь прямиком за спиной Антона. Он утыкается носом в чужое плечо и смыкает кольцо из рук, громко вдыхая запах влажных после душа волос. — Ты обязан сказать мне название своего шампуня. Я куплю его и поставлю у себя в ванной, чтобы ты только им и пользовался. — Ты что, зажал для меня свой шампунь? — Антон тихо фыркает от смеха и немного теряется, не понимая, почему тому вдруг понадобилось заполучить себе его шампунь. — Конечно, нет, просто твои волосы всегда пахнут цветами, а мой шампунь с цитрусовыми совсем не похож на этот аромат. — Тогда, может, мне лучше поспать в гостевой спальне, чтобы ты случайно не учуял на моих волосах запах своего шампуня? — радостные эмоции на лице Шастуна вмиг сменяются самыми серьезными и задумчивыми, а голос становится не таким веселым. Улыбка нетерпеливо порывается выдать саму себя, но он продолжает делать вид, будто слова действительно были сказаны всерьез, хоть и знает, что уйти спать в другую комнату у него не получится — Арсений просто-напросто не даст ему этого сделать. — Дурак, — усмехается в ответ тот, кажется, ни капли не поверив этой неумелой игре одного актера, и целует Антона в загривок, руками начиная блуждать по его голому торсу. — Теперь вход в гостевую спальню для тебя закрыт, — он покрывает еле ощутимыми поцелуями плечи, одной рукой останавливается на груди, а другой медленно ведет по телу вниз. — А что ты… — Антон не успевает договорить предложение, как тут же давится воздухом, чувствуя чужую ладонь на своих боксерах, и на секунду опускает взгляд, чтобы убедиться, что ему не показалось. Все верно, ощущения его не подводят и рука Арсения действительно по-собственнически лежит на его трусах, согревая своим теплом. — Ты же сам сказал «зачем смотреть, если можно трогать», вот я и трогаю, — тихо говорит в загривок Арсений и чуть приподнимается на носках, обжигая дыханием чувствительную кожу за ухом. Его рука несильно сжимает пах, из-за чего Антон, резко дернувшись, закусывает губу, усердно стараясь держать непринужденное выражение лица. — Да, но… — Но что? — шепчет Арсений, так и не дождавшись продолжения фразы, оборвавшейся на середине. — Хочешь, чтобы я убрал руку? — Нет, — кратко выдыхает Антон и, вцепившись в край раковины, тяжело сглатывает, когда после ответа рука начинает двигаться чуть уверенней и напористей. — Может, ты хочешь, чтобы я перестал тебя целовать? — Арсений снова плавно следует дорожкой поцелуев от плеча до шеи, несильно кусает место за самым ухом и тут же проходится по нему влажным языком. Это действие способно вызвать особую реакцию у Антона, он хорошо запомнил эту деталь еще в тот вечер в гостиной, а теперь просто не может позволить себе упустить возможность воспользоваться полученным знанием. — Не хочу, — сбито выдыхает Шастун и в подтверждение своих слов откидывает голову на чужое плечо, ластясь и подставляясь под теплые поцелуи. — Тогда что «но», Антон? — рука Арсения сильнее сминает ткань боксеров, чувствуя, как член под ней с каждой секундой становится только тверже, и лукавая усмешка сама появляется на его лице. — Что тебя останавливает? Что мешает? — он ненадолго отрывается от такой манящей шеи и заглядывает через плечо парня в зеркало, взглядом встречаясь с темными расширенными зрачками. — Ты же хочешь? Антон не видит в отражении ничего кроме голубых глаз, сверкающих тем самым озорным огоньком, что и в тот вечер в гостиной, когда у них все оборвалось и мысленно пытается ответить на вопрос Арсения. Хочет ли он? Безусловно да, все его тело буквально кричит о том, что ему сейчас хорошо, а желание, чтобы Арсений не убирал руку с его члена и продолжал монотонные движения, растет с огромной скоростью. Но боится ли Антон того, чего до этого не испытывал ни разу в своей жизни? Однозначно да, страх четко отображается в больших зеленых глазах и с силой вцепившихся в край раковины руках. Шастун уверен — Арсений видит его страх неизвестности и только поэтому сейчас сдерживает себя, свое тело и такое же огромное желание зайти дальше поглаживаний. Чужое возбуждение чувствуется как никогда отчетливо и ясно — стояк упирается прямиком в ягодицы Антона и от понимания, что Арсений, тот самый, из-за которого сердце сейчас разрывается от громких ударов как ненормальное, хочет именно его, Антона, вызывает целый спектр ярких эмоций и ощущений. Решив наконец что-то у себя в голове, Шастун шумно выдыхает, разворачивается лицом к мужчине, из-за чего тому приходится убрать руку с его члена, и с сожалением заглядывает в глаза напротив, ведь появившийся страх неизвестных до этого времени ощущений снова оказывается сильнее него. — Арс, уже слишком поздно, и, наверное, нужно идти… — Не нужно, — раздраженно перебивает того Арсений, закатывая глаза. Он обхватывает зацелованную ранее шею и резко прижимается к пухлым губам, начиная целовать так напористо и требовательно, что Антон вмиг забывает о сказанных словах про позднее время. Шастун сжимает чужие бока, также не прикрытые какой-либо одеждой, и рывком тянет Арсения еще ближе к себе, из-за чего член через боксеры начинает тереться о ткань чужих домашних штанов. Жаркий и влажный поцелуй распаляет обоих еще сильнее, а желание зайти дальше медленно стирает границы страха внутри Антона. Он жадно целует тонкие губы и шумно выдыхает в приоткрытый рот Арсения, когда чувствует, как горячие пальцы, быстро нырнув под резинку боксеров, касаются его члена и плотным кольцом сжимаются у самого основания. — Стой, — сбивчиво хрипит Шастун, сильнее сминая чужие бока. Внутри него — огромная борьба между темным страхом неизвестности и желанием, ярким пламенем разгорающимся внизу живота. И первый, кажется, продолжает умело давить второго, не оставляя ему даже малейшего шанса на жизнь. — Не слышу, что? — между поцелуями спрашивает Арсений, начиная медленно двигать рукой и проходиться по всей длине члена, из-за чего дыхание Антона учащается в несколько раз и становится только громче. — Остановись, — еле слышно шепчет тот, желая и одновременно с этим ненавидя Арсения за то, что тот вдруг решил устроить. А ведь Антон мог спокойно дочистить зубы и уйти спать, но нет, в этом доме, в этой самой ванной комнате правила устанавливает Арсений, и если в тот вечер в гостиной Попов смог позволить себе играть по правилам Антона, то в этот раз все будет только так, как захочет именно он. — Прости, но я снова не услышал. Совершенно не понимаю, что ты говоришь, — Арсений расплывается в хитрой усмешке, и Антон уже было собирается снова попросить остановиться, но не успевает даже раскрыть рот, как чужая рука пропадает с его члена, вызывая неприятные ощущения внизу живота, а сам Арсений вдруг опускается на колени. — Арс, подожди, — громко восклицает Шастун, округлив глаза, и от растерянности разводит руками в стороны. Но в противовес своим же словам он не решается остановить чужие руки, спешащие стянуть такой ненужный предмет одежды, как боксеры, благодаря чему Арсений понимает — не стоит слушать просьбы остановиться, если тело говорит совершенно обратное. — Я-то смогу подождать, а вот твой вставший член вряд ли, — тот быстро хватается за резинку трусов и, не отводя взгляда от зеленых глаз, одним движение стягивает их вниз. — Зачем ты просишь меня прекратить, если нам обоим прекрасно видно, насколько сильно ты хочешь, чтобы я не останавливался? Слишком откровенные слова заставляют щеки Антона загореться алым румянцем, а в голову как назло не приходит ни единого слова, чтобы ответить, хотя и отвечать тут, по сути, нечего, ведь, как бы сильно не хотелось возразить, Шастун сам понимает, настолько правдиво звучит фраза Арсения. Тот еще некоторое время ждет момента, когда его снова начнут останавливать и умолять прекратить, но, так и не получив в ответ ни протеста в виде слов, ни каких-либо действий, он, удовлетворенно усмехнувшись, опускает взгляд на сочащийся естественной смазкой член. Влажный язык еле ощутимо касается головки, словно пробует ее на вкус, а после уверенней облизывает полностью, чувствуя, как возбужденный член чуть дергается вперед от нетерпения. — Что такое? Хочешь, чтобы я прекратил? — Арсений насмешливо улыбается и смотрит таким невинным взглядом снизу вверх, что, кажется, сам дьявол бы ему позавидовал в этот момент. Антон больше не может сказать ни то что слова, даже какого-либо звука, поэтому только и делает, что нетерпеливо машет головой в отрицательном жесте, облизывает пересохшие губы и надеется как можно скорее снова почувствовать теплый язык, словно сейчас это единственное, чего он желает. Арсений снова опускает взгляд, голодно сглатывает и касается влажными губами покрасневшей головки, тут же вбирая член наполовину, и слышит, как сверху Антон с шумом втягивает через плотно сжатые зубы воздух. Расценив этот звук, как призыв к еще более уверенным действиям, он начинает медленно двигать головой, плавно и размеренно втягивать щеки и изредка проходиться языком по всей длине, ни на секунду не переставая слышать сверху загнанное тяжелое дыхание. Продолжая неспешно двигать головой, Арсений поднимает глаза, видит, как Антон, то и дело облизывая и покусывая пухлые губы, смотрит на него немигающим взглядом, и больше не может сдерживать собственного возбуждения. Он судорожно ныряет рукой под резинку домашних штанов, сжимает у основания колом вставший член и еле удерживается от протяжного стона прямиком в член Антона. — Сука, — громко произносит Шастун, запрокидывая голову, и одним резким движением сильнее толкается во влажный рот, вдруг чувствуя, как в моменте перестает себя сдерживать. С пухлых губ срывается первый тихий стон удовольствия, и Антон наконец отпускает себя, освобождает голову от ненужных и давящих мыслей, принимает всю ситуацию целиком и полностью и всецело расслабляется. Его рука ныряет в черную копну волос и, большим пальцем поправив спавшую на лоб челку, чтобы лучше видеть лицо Арсения, чуть ближе прижимает того к себе, безмолвно прося заглотнуть как можно глубже. Его намек тут же понимают без всякой заминки, поэтому Попов снова бросает быстрый взгляд на зеленые глаза, словно показывая, что просьба услышана и через пару мгновений с удовольствием будет исполнена, и шире раскрывает рот, насаживаясь почти до самого основания. — Блять, Арс, какой же ты… — с придыханием вырывается у Антона, и он сильнее сжимает в кулаке черные волосы, хватаясь за них как за спасательный круг. — Какой? — тот с громким хлюпающим звуком выпускает член изо рта и облизывает влажные блестящие под светом лампы губы. Терпеливо ожидая ответа, Арсений нарочно не продолжает начатое, только лукаво усмехается, смотрит снизу вверх своими сверкающими голубыми глазами и так плавно двигает рукой по собственному члену, что желание внутри Антона разгорается до невозможных пределов. Возбужденный Арсений, стоящий перед ним на коленях и обжигающий дыханием покрасневшую головку члена настолько сильно затуманивает сознание, что оторвать взгляд от такой по-дьявольски завораживающей картины приравнивалось бы к самой страшной пытке. — Не отвлекайся, пожалуйста, — еле как проговаривает Антон, тяжело сглатывая. Он чуть двигает бедрами вперед, из-за чего член касается тонких губ Арсения, и тот, тихо фыркнув от смеха, демонстративно медленно проходится влажным языком по чувствительной головке, заставляя Антона судорожно втянуть воздух и сдержаться, чтобы с силой не притянуть того за волосы еще ближе. Целый рой мурашек пробегается по оголенным лопаткам Шастуна ровно в тот момент, когда Арсений, снова заглатывая почти до самого основания, начинает быстрее двигать головой и сильнее втягивать щеки. Он помогает себе свободной рукой, иногда проходится самым кончиком языка по уретре и делает все настолько правильно и именно так, как нужно Антону, что тот снова стонет, но уже не тихо и боязливо, а громко и раскрепощенно. Он запрокидывает голову, прикрывает от удовольствия глаза и монотонно перебирает пальцами темные пряди волос, чувствуя, как все внутри горит и не желает угасать. Градус повышается с каждым быстрым движением головы Арсения, с каждым плавным жестом влажного языка и каждым мимолетным взглядом синих, потемневших от возбуждения глаз. — Арс, я… — Антон пытается договорить фразу, но весь поток из захлестывающих ощущений так и не дает этого сделать, поэтому он лишь сильнее хватается за растрепанную копну волос и прижимает чужую голову еще ближе к себе, требуя насадится как можно глубже, сильнее, до самого максимума, ведь сейчас так сильно хочется почувствовать всего Арсения. Тот, не сдержавшись, протяжно мычит, из-за чего по члену проходится приятная вибрация, начинает ритмичней двигать головой и каждым движением выбивать из Антона стоны, становящиеся только громче. Такие сладкие и завораживающие звуки заставляют Арсения кончить первым, и он, прикрыв глаза, изливается себе в руку, чувствуя, как все тело вдруг накрывает до невозможности приятная волна оргазма. Всего секунда — и Антон, застонав протяжнее и громче, чем во все прошлые разы, кончает следом прямиком в чужой рот, хватает носом такой нужный сейчас воздух и по инерции продолжает еще какое-то время двигать бедрами. Громко дыша, он с силой закусывает нижнюю губу, наблюдает за тем, как язык Арсения медленно проходится по головке, слизывая последние капли спермы, и несколько раз моргает, стараясь осознать реальность происходящего. Закончив вылизывать член, Попов лениво натягивает боксеры обратно на ноги Антона, поднимается с колен и только и успевает смыть с руки собственную сперму, как его тут же аккуратно притягивают к себе, а через секунду чужие губы накрывают собственные. Антон старается вложить в этот влажный, тягучий и такой нежный поцелуй все те слова, что огромным комком из мыслей путаются в голове и никак не могут сорваться с губ, ближе жмется к чужому телу, так отчаянно стараясь почувствовать его тепло и при этом не расплавиться окончательно. — Мне же сейчас нужно что-то сказать? — переводя дух, шепчет Шастун в шею Арсения, слегка влажными губами касаясь места под скулой. — В каком смысле? — тот обвивает его тело руками, подставляет шею под поцелуи и прикрывает глаза от переполняющих теплых чувств, разливающихся от сердца до самых кончиков пальцев. Сейчас Арсению так хорошо и спокойно, что и говорить особой нужды нет, но, если Антон хочет что-то сказать, он готов слушать его больше вечности. — Не знаю, но что-то же явно нужно, — тот неловко пожимает плечами и прячет покрасневшие после оргазма щеки в изгиб шеи Арсения. — Я ненавижу неловкие паузы, а сейчас именно она сюда и напрашивается. — Ну, можешь сделать мне комплимент и сказать, как хорошо я делаю минет. Антон не видит лица Попова, но уверен на все сто процентов, что тот сейчас расплывается в самодовольной улыбке, и не может сдержать тихого смешка, ведь, что правда, то правда, и оспаривать ее не имеет смысла. — Да, член ты действительно заглатываешь намного лучше и охотнее эклеров, — не удержавшись от шутки, серьезным тоном говорит Антон, но тут же тянет тихое «ай», когда ему в бок возмущенно тычут пальцем. — Вот же козлина, — с особой теплотой в голосе произносит Арсений, еще несколько раз тыча в оголенный бок пальцем и слушая уже совсем не тихий, а громкий и заливистый смех над ухом. — Сам такой, — доносится ему радостно в ответ, а после его снова целуют в место под скулой, прижимаясь еще ближе, хотя расстояние уже давно сократилось до минимума. Сегодняшний день для Арсения — что-то невероятно контрастное, но такое согревающее и приятное, словно горячий чай в самую холодную и неуютную зиму. Ему так сильно хочется, чтобы это ощущение тепла и комфорта никуда не девалось, а осталось с ним как можно дольше, что он сильнее обвивает шею Антона, пальцами ныряет во влажные волосы и мысленно просит его остаться здесь, в этом доме, рядом с ним, потому что только благодаря ему Арсений чувствует себя по-настоящему живым. Лежа в постели и чувствуя чужое сопение на оголенной шее, он мысленно перебирает воспоминания в своей голове, сравнивает те прошлые дни годовщины гибели семьи, в которые только и делал, что сидел с утра до поздней ночи в детской спальне и просматривал семейный архив, и понимает, что теперь все совершенно не так, как было раньше. Жизнь Арсения постепенно меняется, становится не такой скучной и перестает быть сплошной тучей из одиночества, горя утраты и страха выхода за пределы дома. На этом монотонном однотипном полотне, где присутствовали только темно-серые и черные краски, вдруг появляются яркие пятна, и это так сильно контрастирует с последними семью годами жизни мужчины, что в глазах начинает немного рябить. Но от этого не становится неприятно или неуютно, а наоборот с каждым днем только и хочется как можно чаще видеть эту рябь из цветных красок. В прошлой жизни Антон точно был художником, думает Арсений, с особой нежностью поглаживая того по уже давно высохшим волосам. Он был художником, который умел раскрашивать серые миры людей лишь одной своей яркой улыбкой и нежным ароматом пионов, и этот чудесный дар передался ему в эту жизнь, где он умело раскрашивает унылый холст Арсения всевозможными яркими красками.

***

Арсений сквозь пелену сна чувствует теплые и еле ощутимые прикосновения к своей щеке и непонимающе изгибает бровь. Ему хочется еще немного поспать, понежиться в теплой кровати, начать новый день чуть позже обычного, через полчаса, возможно, час, но не сейчас. Сквозь оставшиеся мелкие крупицы сна Арсений начинает чувствовать тяжесть тела, лежащего на нем сверху, и блаженная улыбка сама по себе расцветает на его лице, а желание поспать вдруг куда-то исчезает. Антон водит кончиком носа по чужой щеке, щекочет теплым дыханием кожу, иногда сильнее тычась в скулу, просит обратить на себя внимание и наконец заставляет окончательно потерять последние остатки сна. — Просыпайся, — раздается тихий шепот в самое ухо Арсения, куда тут же аккуратно целуют, а на оголенном торсе появляется теплое прикосновение пальцев. — Арс, вставай, я хочу есть. Попов протяжно и неразборчиво мычит, вслепую находит лицо Антона и сразу ныряет пальцами в его кудрявые волосы, с теплотой понимая, что теперь не может прожить ни единого утра без этого жеста. — Ты впервые проснулся раньше меня, — сонно шепчет он, медленно раскрывая глаза и встречаясь с большими зелеными напротив. — Это точно ты? Или пока я вчера делал одному Антону минет, в мою кровать подложили другого? — Ха-ха, — совершенно безэмоционально отзывается Антон, но после, не сдержавшись, все же усмехается и сильнее ластится к пальцам, блуждающим в его растрепанных волосах. — Никакого другого Антона тебе не подложили, просто… мне полчаса назад написала Ира, — он замолкает на пару секунд, чувствуя, как после слов о девушке пальцы в волосах замирают, потому что их хозяин ожидает дальнейшую фразу, а утренняя нежность в голубых глазах спешит спрятаться туда, где ее никто не увидит. — Она попросила приехать к ней сегодня, сказала, что это что-то срочное и важное. — Ира? — Арсений непонимающе изгибает бровь и наигранно задумывается, будто вспоминает, о ком же идет речь. — Ах да, Ира, точно. Та самая, которая все еще является твоей любимой девушкой? Это же с ней ты никак не можешь расстаться и только ждешь подходящего момента? — Ну Арс, перестань, — протяжно стонет Антон, носом тычась в чужую щеку и тихо вдыхая запах мужчины. Сейчас так сильно не хочется портить атмосферу теплого утра, что он уже несколько раз успевает пожалеть и задаться вопросом, зачем вообще решил заговорить о Кузнецовой в такой приятный момент. — Ты же знаешь, что она никакая не любимая. — А кто тогда я? — вопрос звучит совсем тихо, чуть боязливо, и, как кажется Антону, даже с некой долей грусти, поэтому он, растерявшись от такой смены эмоций у Арсения, отрывается от его щеки и снова заглядывает в голубые глаза. — Если Ира нелюбимая, но все еще носит статус твоей девушки, то кто тогда я? Любовник? — на последнем слове губы мужчины криво изгибаются, а брови хмурятся, выдавая все его недовольство от сказанного. — Что? Конечно, нет, — Шастун качает головой, расплывается в широкой улыбке, показывая, насколько это предположение звучало глупо и совсем не к месту, и тихо шепчет почти в самые губы Арсения: — Ты и есть мой любимый человек. — Но, насколько мне известно, люди, когда становятся любимы друг для друга, начинают встречаться, — тот смущенно улыбается, из-за чего на щеках появляются небольшие ямочки, и снова начинает перебирать пальцами кудрявые пряди. — Или за те семь лет, что у меня не было отношений, в мире что-то изменилось? Антон ничего не отвечает, только смотрит на улыбающегося Арсения, такого расслабленного и счастливого в этот момент, что уголки губ не могут удержаться, чтобы не поползти вверх. Попов ждет ответ, глаза опускает так застенчиво, точно подросток, который впервые в жизни предлагает кому-то вступить в отношения, и нервно теребит в пальцах светлую прядь. Кажется, еще совсем немного, и он потеряет последние капли терпения, потому что Антон молчит ну уж слишком долго, гипнотизирует взглядом его лицо и будто специально тянет с ответом. Тихо вздохнув, Арсений все же решается поднять глаза и, как только встречается взглядом с Антоном, тот тут же припадает к его губам, будто только и дожидался, когда на него наконец посмотрят. Шастун целует настолько трепетно и с какой-то особой утренней нежностью, что все неприятные мысли об Ире за секунду растворяются в голове Арсения и обволакивают сознание сплошной теплотой и счастьем. Антон вкладывает в этот поцелуй абсолютно все: и согласие с тем, что теперь они пара, и доказательство, что Арсений никакой не любовник, и, что самое главное, подтверждение того факта, что они стали любимы друг другом. — Это ты так без слов говоришь «прости, я не хочу с тобой встречаться, но и обижать тоже не хочется, поэтому я просто тебя поцелую и уеду к Ире»? — тихо смеется Арсений, а заметив, как Антон закатывает глаза и предпринимает слабую попытку вырваться из объятий, ближе прижимает длинное тело к себе. — Блять, Арс, я тебя сейчас покусаю за такие слова, — раздраженно отвечает ему Шастун, но больше не пытается отстраниться, а наоборот только переплетает где-то внизу свои и чужие ноги, согреваясь под большим теплым одеялом. — А мне нравится, когда меня кусают, — шепчет Арсений, носом тычась в шею и скрывая счастливую улыбку, которая, как он сам надеется, еще долгое время будет светиться на его лице, показывая всем окружающим, что теперь у него есть повод улыбаться. Теперь у Арсения есть один высокий кучерявый повод счастливой улыбки. В тишине комнаты вдруг раздается еле слышимый звук уведомления, что отвлекает Попова от покрывания всей шеи Антона поцелуями, и он, нехотя отстранившись, тянется к телефону. По спальне вдруг разносится громкий и заливистый смех Арсения, когда он прочитывает пришедшее сообщения, из-за чего в Антоне просыпается любопытство и большое желание узнать, что же у того вызвало такую реакцию. — Смотри, Сережа прислал фото, — продолжая ярко улыбаться, тот разворачивает телефон. — Это что, я? — Антон удивленно поднимает брови, и щурит еще заспанные глаза, чтобы получше рассмотреть фотографию, на которой он, укрывшись пледом, спит в гостиной на Арсении, а тот в свою очередь показывает в объектив камеры фак. — Я что, серьезно вот так на тебе развалился и спал всю ночь? — Ага, — довольно протягивает Арсений, будто гордится тем, что между матрасом и ним Антон всегда выбирает его. — Я еще ни разу не видел, чтобы ты спал как-то по-другому. — Только не говори, что тебе это не нравится, — тихо фыркнув, Шастун быстро целует мужчину в губы и наконец выпутывается из объятий, перекатываясь на вторую уже остывшую и оттого неприятно прохладную половину кровати. — Скинь мне это фото, но сначала закажи еду, я все еще умираю с голоду, — он цепляет пальцами футболку, небрежно оставленную вчера перед сном на комоде, и направляется к выходу из спальни, бросив напоследок громкое «я в душ». Арсений провожает длинную фигуру нежным взглядом до тех пор, пока она не скрывается за дверью, а после снова утыкается в телефон, тщательно ищет ресторан, в котором закажет еду и, сделав наконец заказ, уже было хочет открыть переписку с Антоном, чтобы отослать тому фото, но всплывшее на экране уведомление резко меняет ход действий мужчины, из-за чего он даже на пару секунду теряется. Перед глазами вдруг возникает сообщение, от которого хорошее настроение и теплота во всем теле вдруг пропадают, а на их месте появляется сплошной холод и раздражительность. Отец 10:23 Открой мне дверь Арсений смотрит в экран телефона и тяжело сглатывает, с сожалением понимая, что просто проигнорировать сообщение и не открыть дверь у него не получится. Хорошо зная своего отца, он предполагает, что тот пойдет на абсолютно любые действия, но в итоге все равно добьется своего, поэтому нехотя выпутывается из теплого одеяла, немного ежится от утренней прохлады и, быстро натянув домашнюю одежду, спешит на первый этаж. — Может, пропустишь внутрь? — тут же выпаливает Сергей Александрович без всякого приветствия, как только входная дверь перед ним открывается. — Погода не из самых приятных. Арсений молчит, удивленно изгибает бровь от такого резкого начала разговора и только смеряет отца хмурым взглядом — тот держит руки за спиной, стоит прямо, гордо и чуть вздернув подбородок, показывает всю свою непоколебимость и уверенность. — Ты за чем-то конкретным приехал или просто решил снова испортить мне настроение своим присутствием? — он скрещивает руки на груди и игнорирует заданный вопрос, ни капли не желая на него отвечать. — Не язви, твоя речь имеет слишком отвратительную интонацию. — Ну, я же весь в отца, — не уступает в колкости Арсений, скалясь в ядовитой усмешке. Сергей Александрович пробегается по нему злым и холодным взглядом, но отвечать что-либо не спешит, то ли решив, что нет никакого смысла продолжать перепалку, то ли поняв, что в словах сына есть доля горькой правды. Он еще некоторое время стоит, что-то обдумывая в своей голове, а после обходит Арсения стороной и стремительно направляется прямиком в гостиную. — Я не приглашал тебя войти, — возмущается тот, следуя за отцом в просторную комнату. — Либо ты говоришь, зачем приехал, либо уходишь отсюда прямо сейчас. Сергей Александрович шумно вздыхает, будто один лишь голос сына вызывает в нем раздражение и нежелание продолжать разговор, но старается держать эмоции в узде и набраться как можно больше терпения, ведь сейчас он приехал совсем не к Арсению. — Я… — мужчина чуть мнется, но все же вытаскивает руки из-за спины и опускает взгляд, показывая игрушку, из-за которой сердце Арсения в буквальном смысле громко ухает куда-то вниз и готовится разорваться на самые мелкие части. — Я хотел вчера тебе ее привезти, но знал, что ты все равно не откроешь, поэтому приехал сегодня. Был в отъезде по работе в другой стране и случайно увидел в витрине детского магазина эту лису. Кьяра ее любила. — Очень любила, — Арсений немигающим взглядом смотрит на игрушку в чужой руке и за долю секунды теряет весь огромный запас злости и язвительности, что возник при встрече с отцом, ведь сейчас перед ним та самая лиса, которую он столько лет тщетно старался найти в отечественных и зарубежных интернет-магазинах. Этот милый зверек — единственная недостающая деталь в спальне Кьяры, которая наконец появилась в доме Арсения, благодаря тому, кто на протяжении стольких лет обвиняет его в гибели любимых людей. — Посади ее на кровать возле подушки справа, — тихо говорит Сергей Александрович, отдавая игрушку сыну. — Кьяра всегда просила, чтобы она только там и сидела. — Я прекрасно помню, где была эта лиса, — Арсений опускает взгляд, смотрит на длинные тонкие лапы, треугольные уши и большие черные пуговицы вместо глаз и чувствует, как воспоминания стремятся заполонить все сознание. Он прикусывает щеку изнутри, сильнее сжимая в руках мягкую игрушку, и старается держать непринужденное выражение лица — сейчас совсем не то время, чтобы показывать настоящего себя. Нельзя позволить своим эмоциям взять над собой вверх, точно не здесь, не перед отцом, который продолжает смотреть на него все тем же тяжелым взглядом. Единственное, из-за чего они все еще еле как поддерживают контакт — это Кьяра, их маленькое счастье, угасшее семь лет назад, принцесса, которую нагло забрал дракон под названием «пожар». Больше им говорить не о чем, потому что один из них продолжает обвинять другого в том, что случилось в прошлом. Он не хочет слышать, не хочет принимать ситуацию, идти на встречу и прощать, ведь у него отняли самое дорогое, что было в этом мире — маленькое счастье, любившее засыпать с лисой под боком. Оторвав взгляд от мягкой игрушки, Арсений вдруг замечает в синих отцовских глазах такое же горе утраты, которое он видит в собственном отражении, и понимает, что в этом мире не он один до сих пор помнит те ужасные моменты, которые и по сегодняшний день способны причинить боль сердцу. Отец и сын делят горе утраты на двоих, вот только один усердно пытается отпустить прошлое, простить себя за несовершенные поступки и жить дальше, а другой только и продолжает обвинять, ненавидеть и нести с собой тяжелый груз черной боли. — Арс, а ты закажешь шоколадные эклеры? — вдруг раздается громкий голос со второго этажа, а через мгновение на лестнице появляется Антон с широкой улыбкой на лице, но та резко сменяется растерянностью, когда он замечает прибывшего непрошенного гостя. — Сергей Александрович? Здравствуйте, — он будто весь сжимается, а голос становится не таким бодрым и совсем тихим. Начальник смиряет его таким же холодным взглядом, что и Арсения несколько минут назад при входе, и под прицелом этих злых синих глаз Антон вдруг вспоминает, что из одежды на нем сейчас одни боксеры и футболка, не доходящая даже до бедер. От этого становится до жути некомфортно, поэтому он, неловко натянув руками края футболки вниз, приковывает взгляд к Арсению, пытается найти в нем поддержку и в то же время объяснение, почему вдруг Сергей Александрович решил приехать субботним утром к нему домой, учитывая, с каким скандалом закончился их прошлый разговор. Тот закусывает губу и качает головой, безмолвно показывая, что и сам не в восторге от такого визита, и только сейчас Антон замечает в его руках детскую игрушку, которую до этого еще ни разу не видел в доме Арсения. Лиса Кьяры, тут же предполагает он, та самая, которую никак не получалось найти. Но эта мягкая игрушка совсем не помогает ему разобраться в сложившейся ситуации, а только еще сильнее запутывает и заставляет растеряться. — Шастун, — наконец произносит ошарашенно и совсем тихо Сергей Александрович, ни на секунду не спуская глаз с парня. Он зло хмурит брови, кривит губы в совсем недружелюбном жесте и спрашивает таким ледяным, лишенным всяких эмоций голосом, что кровь стынет в жилах: — Что, черт возьми, ты делаешь в доме моего сына, да еще и в таком виде?