Помоги мне выйти

— И кому, интересно, ты собираешься звонить? — спрашивает Арсений, с большим интересом и предвкушением вот уже около получаса ожидая, когда ему все расскажут. — Тому, кто поймет тебя лучше всего, — Антон падает рядом на большой диван, светясь радостной улыбкой, в точности как ребенок, который вот-вот получит свой заветный подарок на Новый год. — Моей маме. — Чего? — Арсений же в свою очередь ошарашенно поднимает брови, словно вместо новогоднего подарка Антона в коробке лежит мертвая мышь. Знакомство с мамой его парня? Прямо сейчас? К такому он явно не готов. — Как она сможет мне помочь? — Помнишь, я рассказывал тебе о смерти своего отца и о том, как сильно мама винила во всем только себя? Арсений чуть хмурится, на секунду растерявшись от вопроса, но все равно кивает. Он помнит о том разговоре на лавочке за ширмой заднего двора, помнит об автокатастрофе пятилетней давности и грустном рассказе про маму Антона, страдавшую после гибели мужа. Вот только Арсений не понимает, каким образом эта женщина сможет помочь ему в его проблеме. Возможно, она психолог, возникает один из вполне разумных вариантов, хотя надежды на успешный сеанс психотерапии у Арсения, по правде говоря, совсем нет. — Так вот, — продолжает Антон, крутя телефон в руке, — после случившегося мама впала в депрессию и перестала выходить из дома. Поначалу я думал, что это просто такой тяжелый период, со временем все пройдет, и депрессия действительно ушла, мама перестала винить себя за смерть отца, но вот нежелание выходить из квартиры осталось. — Почему ты раньше не рассказывал мне об этом? — пораженный началом рассказа, Арсений кладет руку на колено Антона и немного сжимает, поглаживая. — Скорее всего, думал, что ваши случаи не сильно связаны, — пожимает плечами тот, виновато улыбаясь. — Это же я только потом, когда мы сблизились, начал сопоставлять факты и понял, что у мамы, оказывается, тоже была агорафобия, ну или одна из ее легких форм. До знакомства с тобой я думал, что у этого страха нет названия, считал, что это все из-за депрессии после смерти отца. Арс, — Антон перестает нервно крутить телефон в руке и поднимает взгляд, смотрит уже не со смешинками в глазах, а довольно серьезно. — Как бы сильно мне не хотелось, я все равно не смогу на все сто процентов понять твоей проблемы, потому что я никогда не испытывал этого страха, но вот моя мама знает, каково это. Поверь, она сможет дать тебе дельный совет. — Может, она занята, а мы ее потревожим, — Арсений неловко косится на телефон, наблюдая за тем, как Антон уже спешит найти нужный контакт. — В воскресенье днем она либо устраивает с подругами кружок вязания, либо ухаживает на даче за своим огородом, так что мы точно ее не побеспокоим, — тот приободряюще подмигивает Арсению, а как только черный экран сменяется яркой картинкой, расплывается в счастливой улыбке. — Мам, привет. — Антош, ну наконец-то ты мне позвонил, а то все занят, да занят, — весело отзывается Майя, сидя на садовых качелях и укрываясь от ярких дневных лучей под зонтом. На заднем плане виднеются высокие кусты нежно-розовых цветов, и Антон сразу узнает родное место — дачу за городом в Воронеже. — Я уже начала забывать, как ты выглядишь. Как у вас там дела? Как Ира? — Ира… — от упоминания бывшей девушки Шастун на несколько секунд растрачивает весь запас радости и чувствует, как чужая рука, лежащая на его колене, норовит незаметно соскользнуть, поэтому он поспешно возвращает ее на законное место, не разрешая уйти. Из-за ракурса и наклона камеры Майи не видно этого жеста, зато в сердце Арсения оно отпечатывается надолго. — Мам, у меня все замечательно, правда, так что не волнуйся. Я тебе звоню по одному важному делу, а точнее просьбе. Знакомься, — камера чуть поворачивается в сторону, показывая сидящего рядом. — Это Арсений, мой… мой… — Очень хороший друг, — заканчивает тот, когда видит небольшую заминку Антона и сомнение в том, стоит ли сейчас говорить Майе о кардинальных переменах в жизни ее сына. — Здравствуйте. — Мам, слушай, а ты можешь рассказать, что именно помогло тебе пять лет назад справиться со страхом выходить из дома? Может, ты тогда поняла для себя что-то очень важное или как-то посмотрела по-другому на свой страх? — Честно сказать, в этом большую роль сыграл именно ты, Антош, — чуть подумав, отвечает Майя и видит, как родные глаза округляются от удивления после услышанного. — Я? — Ты так удивляешься, будто никогда этого не знал, — по-доброму смеется она, из-за чего тонких морщин вокруг глаз становится чуть больше. — Да, именно ты. Арсений улыбается самыми кончиками губ — совсем незаметно — и непроизвольно начинает поглаживать большим пальцем чужое колено. Антон, наверное, сам того не понимая, стал и для него такой же помощью в принятии своего страха, и ведь он почти ничего не делает, просто находится рядом, держит за руку и разговаривает. А еще смеется так громко и заливисто, что хочется подойти как можно ближе, вслушаться, почувствовать излучаемое им тепло и самому начать улыбаться. Если где-то раздастся смех Антона — Арсений пойдет на этот радостный звук, и не важно, находится он в доме, на заднем дворе или вовсе за пределами участка. Он все равно пойдет, потому что устал жить в тишине и одиночестве, потому что хочется чувствовать себя любимым, потому что он наконец-то начинает оставлять прошлое и готовится идти в будущее, туда, где стены высокого забора смогут оказаться за его спиной. — Ты же мой сын, — продолжает Майя, улыбаясь Антону со всей любовью, на которую только способна. — Мне хотелось гулять с тобой по парку, ездить вместе на дачу, ходить в торговые центры и кафе. Я не хотела упускать возможность быть рядом с тобой не только в стенах квартиры, но и на улице, поэтому и начала перебарывать саму себя, — она поправляет чуть съехавшие на нос очки и вдруг перестает улыбаться, теперь уже настороженно нахмурив брови. — А почему ты спрашиваешь меня о таком? — Семь лет назад я потерял жену и дочь, — тихо начинает Арсений, с удивлением подмечая для себя, что Майе рассказать такие близкие сердцу факты о своем прошлом для него не составляет особого труда. — После случившегося я очень тяжело переживал утрату и в последствии начал бояться выходить из дома. Антон сказал, что у вас был похожий случай, вот мы и подумали, что вы, возможно, сможете помочь каким-то советом. — Ох, целых семь лет… такой большой срок, — сопереживающе вздыхает Майя, уже совсем перестав улыбаться. — Но хорошо, что ты все-таки решился. Что ж, — она снова поправляет очки, садится прямо и заговаривает серьезно, но оттого не менее ласково. — Раз ты начал этот путь, то я бы посоветовала тебе в первое время брать с собой на улицу какую-нибудь очень важную для тебя вещь, которая напоминала бы о доме. — Напоминала бы о доме? — Арсений непонимающе изгибает бровь и быстро осматривает всю гостиную, раздумывая, какая вещь может стать воспоминанием о его безопасном месте. — Именно, — кивает Майя. — Я, когда пыталась выйти из дома, всегда носила с собой кольцо, подаренное мужем на одну из годовщин нашей свадьбы, да я и сейчас его ношу. Арсений опускает взгляд на руку, бережно сжимающую колено Антона, и сразу пресекает идею с кольцом. Свое обручальное он вот уже семь лет как не носит — просто морально не может надеть его на безымянный палец. После гибели Алены это украшение стало для него сродни петле на шее, оно только и делало, что душило и заставляло вспомнить о потерянной семье, поэтому с самого дня похорон и до сегодняшнего момента Арсений бережно хранит кольцо в футляре в шкафу детской спальни. — А еще, — нарушает тишину Майя, — если почувствуешь, что теряешь над собой контроль и начинаешь сильно паниковать, считай в слух от одного до ста, а когда собьешься, начинай заново. Это поможет сконцентрироваться и отвлечься от плохих мыслей. — Ваши советы имеют смысл, но я все равно не до конца понимаю, как можно вот так взять, переступить через порог и пойти, — Арсений в отчаянии разводит руками в стороны, но почти сразу возвращает ладонь обратно на теплое колено. — Семь лет не выходить дальше своего дома — это же не все выходные проваляться в кровати, а в понедельник пойти на работу. Я понимаю, что мне пора оставлять свои страхи за плечами и начинать жить нормальной жизнью, но, черт, это все настолько… настолько… — он замолкает, так и не договорив предложения, но всем присутствующим в гостиной и в том числе на даче в Воронеже становится понятно, что именно он не смог сказать. «Это все настолько сильно пугает, что уверенности в том, что у меня хватит смелости пройти этот долгий и трудный путь, почти нет». — Арсений, я тебе вот что скажу, — голос Майи звучит совсем не громко, а ее ярко зеленые глаза, в точности как у Антона, смотрят четко в голубые, и это, на удивление, очень успокаивает. — Наши страхи заставляют нас вспомнить о том, что мы живы. Если твое сердце стучит как ненормальное, значит, все еще работает. Если дыхание учащается, значит, легкие не отказали. А если колени трясутся от страха, значит, тело все еще способно чувствовать. Поверь, Арсений, в этом мире нет ни одного человека, который бы не боялся чего-то или кого-то, потому что бояться — это совершенно нормальная вещь. Если ты испытываешь страх, значит, живешь. Посади эту мысль куда-то глубоко себе в душу и выращивай из нее любовь к своему страху, ведь именно благодаря ему ты можешь стать сильнее. — Вы, наверное, правы, — тихо отзывается тот, а рука, не виднеющаяся в кадре, крепче сжимает колено Антона, стараясь почувствовать поддержку от чужого тепла. — Спасибо вам за такие слова. Арсению нужно немного времени на осознание всего сказанного, нужно многое обдумать, понять, каким образом он может посадить это небольшое зернышко любви к своему страху, а еще ему необходимо набраться как можно больше смелости, чтобы наконец сдвинуться с мертвой точки. Возможно, полюбить в себе свой страх в итоге окажется не так трудно — предполагает Арсений. Может, все это только кажется таким ужасным и непобедимым, а на деле — ничто иное, как обычная иллюзия, обман не только зрения, но и всего сознания. — Шастун, ну ебан бобан блять, — вдруг слышится ворчливый голос где-то за стенкой кухни, и Антон, надеясь, что Майе не удалось услышать бранных слов, прикрывает динамик на случай, если в его адрес снова полетит что-то подобное. — Мам, я еще наберу тебя чуть позже, — говорит он громко в камеру, улыбаясь, и видит такую же родную улыбку в ответ. — Спасибо большое за помощь, люблю, целую. В момент, когда звонок отключается, в гостиную, размахивая коробкой чая, входит сердитый Сережа и останавливается прямо напротив сидящих на диване. — Еще недавно в пачке было пятнадцать пакетиков чая, а сегодня только тринадцать, — он еще сильнее хмурит густые черные брови и смотрит прямо на Антона, ожидая оправданий. — И не говори, что я ошибаюсь, наебать меня не получится, я помню каждый пакетик. — Тот факт, что чай находится в доме Арса и я могу им пользоваться, тебе ни о чем не говорит? — парирует тот, с вызовом смотря снизу вверх. — А надпись «собственность Сергея Матвиенко» тебе ни о чем не говорит? — передразнивает его Сережа, и Антону кажется, что еще немного, и из-за спины того появится нож, который тут же полетит ему прямиком промеж глаз. — Говорит о том, что кое-кто не умеет делиться, — бормочет Шастун, поднимаясь с места. Отняв несчастную упаковку чая, он напоследок стреляет хитрым взглядом и уходит на кухню, оставляя двух друзей наедине. — Купи своему любимому такой же чай, чтобы он мой не таскал, — вздыхает Сережа, устало приземляясь между диванными подушками. — Моему кому? — Арсений на эту фразу тихо фыркает, показывая, мол, глупостей не говори, но в сердце она отдается приятным теплом. — Да ладно тебе, Арс, — отмахивается Сережа. — Я все уже давно понял. Хотя, признаться честно, терпеливо ждал, когда ты сам расскажешь о вас с Антоном. — Ну и когда же ты все понял? — Арсений даже не удивляется сказанным словам, просто принимает их как факт, ведь они с Антоном не то чтобы скрываются, всего-то навсего пока не решились рассказать о своих отношениях Сереже. — Помнишь то утро, когда я сфотографировал вас на этом диване? Арсений недоверчиво косится на друга, но все же кивает, предполагая, что как раз после того утра Сереже и удалось все понять, ибо нужно быть полным дураком, чтобы не сложить один плюс один и получить двух влюбленных, всю ночь проспавших в обнимку на диване. — Так вот, у меня есть еще одно фото, — лукаво улыбаясь, Сережа достает свой телефон и быстро находит на просторах галереи фото, от которого у Арсения снова округляются глаза, в точности как после объявления о предстоящем звонке Майе. На экране он, чуть приподнявшись на носках, прижимается к губам Антона. Голубые глаза так плотно зажмурены, будто пытаются скрыться от яркого солнечного света, в то время как зеленые широко распахнуты от удивления. Фото их первого поцелуя на кухне во время кейтеринга. Криво, косо, чуть размыто, с заваленным горизонтом и наполовину обрезанными ногами, но это точно фото их первого робкого и безответного поцелуя, который впоследствии плавно перетек в уже глубокие, наполненные исключительной теплотой и нежностью, поцелуи. — Я тогда, конечно, охуел, — подает голос Сережа, когда удивление Арсения от увиденного слишком сильно затягивается. — Зато сразу понял, почему тебе вдруг так срочно понадобился кейтеринг, — он усмехается и отправляет в личную переписку с Арсением показанное фото — знает, что тот все равно рано или поздно попросил бы его об этом. — Не буду раскидываться сладостно-милыми словами, а просто скажу, что очень за тебя рад. Антон творит с тобой какую-то магию, меняет тебя в лучшую сторону, и если ты наконец-то отпускаешь свое прошлое как раз благодаря ему, то… Как там говорят молодоженам? Совет вам да любовь? — Не помню, я давно не был на свадьбах, — тихо отзывается Арсений, смущенно улыбаясь словам о любви и изменениям в лучшую сторону. — Обещаю, что на вашей именно этого и пожелаю, — Сережа весело похлопывает его по плечу и отвлекается на входящего в гостиную Антона. — Арс, держи, — он подходит к невысокому журнальному столику и ставит на него чашку горячего кофе. — А ты иди делай свой самый любимый черный чай, который никто и никогда не смеет трогать, чайник уже вскипел, — обращается уже к Сереже и, дождавшись, когда его вполне законное место возле Арсения освободится, валится на диван. — Любимый, — еле слышно шепчет тот, вспоминая недавние слова друга и то криво сделанное из-за угла фото. — Что? — то ли не расслышав, то ли просто не поняв, переспрашивает Антон. — Мой любимый. — Тот черный чай? Тоже понравился, да? Если еще и ты положишь на него глаз, то Сережа повесит на твой кухонный шкаф замок и посадит рядом сторожевую собаку. — Нет, не чай, — качает головой Арсений, изгибая линию губ в ласковой улыбке. — Ты мой любимый. Не дождавшись каких-либо слов от Антона, он тянет его на себя, мягко касается губ, уже не боясь, что ему не ответят, потому что знает — взаимный поцелуй точно будет через секунду после касания. И Антон отвечает даже быстрее, чем думалось, двигается ближе, оказываясь в кольце чужих рук. — Арс, — снова звучит недовольный голос Сережи где-то в недрах кухни, отвлекая обоих от такого увлекательного и приятного занятия. — Твой козел к фразе «собственность Сергея Матвиенко» дописал «и Антона Шастуна». Нет, ну это просто возмутительно! — Выгони его отсюда, — шепчет Антон в скулу Арсению, но совсем не раздраженно, а с долей радости из-за удачно проделанной пакости. — Не могу, — отзывается тот, подставляясь под еле ощутимые поцелуи. — Он же изначально пришел доделать вместе со мной проект одного сада в центре Москвы, так что придется потерпеть. Подождешь, пока мы закончим? А после я уж точно его выгоню и уделю все свое свободное время тебе. — Остаток дня я бы хотел потратить на поиски работы, так что мне, наверное, уже нужно ехать, — Антон последний раз с сожалением целует родинку на щеке Арсения и, изогнувшись в спине, нехотя выпутывается из объятий. — Хочу напомнить, — тот наглым образом прижимает длинное тело обратно к себе, не позволяя отодвинуться. — Что после увольнения я сразу принял тебя к нам в компанию, так что никуда тебе не нужно ехать. — Да брось, ты же сказал это, только чтобы позлить отца, да? — Антон тихо посмеивается, ожидая увидеть такой же смех в ответ, но лицо напротив так и остается неизменно серьезным. — Я думал, что это было сказано не всерьез. Арсений по-доброму закатывает глаза и усмехается такому глупому предположению. — Сереж, — громко зовет он. — Нам же нужен курьер для документации, чертежей и всяких макетов? Как насчет того, чтобы взять на должность курьера Антона? — А что случилось с работой в «Уберите рыбу»? Тебя что, Сергей Александрович уволил? — сначала из-за угла показывается хвостик, а после из кухни выходит и весь Сережа. Держа в одной руке упаковку любимого чая, а в другой салфетку, он усердно старается стереть злосчастную надпись, но сердито нахмуренные брови и тихое пыхтение выдают в нем всю тщетность этого занятия. — Сука, Шастун, ты что, перманентным маркером это написал? Ответом ему становится тихий смешок в кулак от Антона и широкая улыбка Арсения, которую тот даже не пытается скрыть. — Понятно, в этом доме все против меня, — Сережа обиженно взмахивает руками и уже собирается кинуть в посмеивающуюся пару на диване коробку с чаем, но в последний момент передумывает и прижимает ее к груди, словно остерегаясь, что кто-то посмеет украсть такую ценность. — Можешь написать «собственность Антона Шастуна» на члене у Арса, а к моему чаю не лезь, — последнее, что он говорит перед тем, как развернуться и уйти обратно на кухню. — На Сережином языке это означает: «ты принят на работу», — Арсений громко смеется, желая, чтобы обиженный друг за стеной услышал его, снова притягивает Антона к себе и уже сам спешит ответить на нежный поцелуй.

***

— А тебе обязательно ехать к Ире? — с неприкрытой грустью спрашивает Арсений, стоя у выхода со двора. — Не на поиски работы, так к своей бывшей уезжаешь? Я настолько тебе надоел? Ему так сильно не хочется, чтобы Антон уезжал, что он вот уже несколько минут не решается отпустить его руку, все перебирает длинные пальцы, прокручивает несколько колец и неотрывно смотрит в глаза успокаивающего цвета. Дом без Антона уже не кажется тем уютным и привычным местом, каким был до их знакомства, даже кусты пионов больше не имеют такого яркого аромата, когда этой двухметровой фигуры нет рядом, и это, пожалуй, самое грустное, что Арсению доводилось испытать за последние годы жизни. — Это не я к ней еду, а она ко мне, чтобы забрать свои вещи, — отвечает Антон, умиляясь такой реакции на его отъезд. И куда вдруг подевался тот угрюмый злой заказчик ресторана «Уберите рыбу», которому в первый же день доставки пришлось готовить жареную картошку с колбасой? — За пару месяцев отношений накопилось много разных мелочей. — Отношений, — Арсений кривит лицо, да так, словно ему пришлось съесть сразу несколько долек самого кислого лимона. — У тебя сейчас ебало треснет от ревности, — громко хохочет Антон, забавляясь над выражением чужого лица. Арсений уже собираясь возразить, сказать, что вообще-то он ни капли не ревнует, но, во-первых, это наглая ложь, а во-вторых, ему просто-напросто не дают этого сделать — резко прижимают к себе и впиваются в губы требовательным, глубоким поцелуем, чтобы от лимоннокислого лица не осталось и следа. — Кстати, я еще вчера хотел тебе кое-что подарить, — оторвавшись от губ, Антон тянется к заднему карману джинсов и вкладывает в открытую ладонь Арсения браслет, который тот, кажется, уже где-то видел. — Каждый раз, когда при попытке выйти ты будешь чувствовать накатывающую панику, перебирай бусины и внимательно считай каждую, а если вдруг собьешься со счета, начинай заново, как советовала мама. Это должно помочь убрать внимание от страха. Точно, браслет из сна, вспоминает Арсений, тот самый с черными кварцевыми бусинами, найденный за ширмой на лавочке. — А как… — он изумленными глазами смотрит на аксессуар в своей руке и пытается понять, а не во сне ли сейчас находится, ведь как такое вообще возможно, чтобы предмет, привидевшийся в обычном сне, вдруг приобрел вполне осязаемый облик и явился к тебе в реальности. Алена, к слову, уже довольно долгое время не появляется во снах Арсения, зато каждую ночь ему все еще снится дом с привычной бетонной стеной и почти отремонтированной лестницей. Он хочет подняться на второй этаж, посмотреть, царит ли там такой же хаос, как и на первом: обуглившиеся стены, обломки мебели и разбросанный по полу мусор со стеклом, но каждый раз при попытке ступить на лестницу сон резко обрывается, и наступает темнота. — Что-то не так? — неуверенно поджимает губы Антон, растерявшись от такого удивления. — Нет, все так. Очень красивый браслет, — Арсений, наконец отмерев, надевает браслет на руку и тянет довольную улыбку, что сразу бьет в самое сердце Антона и больше не дает ему никаких шансов усомниться в правильном выборе подарка. — Спасибо. Шастун улыбается в ответ уже привычной ухмылкой и кидает взгляд за спину Арсения, сразу натыкаясь на Сережу. Тот стоит около входной двери в дом, а в руках держит все ту же упаковку черного чая и салфетку — жалкие попытки стереть перманентный маркер все еще продолжаются. И хоть Матвиенко находится не слишком близко, Антону все равно удается прочесть в его взгляде предупреждающее «гореть тебе в аду за мой чай», но в то же время над его головой словно из ниоткуда появляется табличка с неоновой фразой «но Арс рядом с тобой светится, так что живи», и от этого становится спокойней. — Ну, я поехал, — обращается Антон уже к тому, кто прямо сейчас, стоя около него, светится ярче солнца. — Подожди, — Арсений аккуратно хватается за его руку, останавливая, и с недоверием косится на припаркованный неподалеку автомобиль. — Говоришь, до машины идти пять с половиной метров? Первые несколько секунд у Антона не получается уловить, к чему был задан этот вопрос, и что имеется в виду, но, вспомнив их недавний разговор ровно на этом самом месте, он расплывается в довольной улыбке. Арсений, пусть неуверенно и боязливо, но сам заговорил о том, чтобы пройти к машине, а это не может не радовать. — В этот раз я припарковался чуть дальше, поэтому, думаю, около семи, — отвечает он, старясь как можно точнее рассчитать расстояние от выхода до автомобиля. — Хорошо, — Арсений нервно кивает, бегая взглядом то на зеленые глаза, то на дорогу. — Ну, что ж… пошли? Антон отвечает ему приободряющей улыбкой, сцепляет их руки в замок, держит крепко, так, чтобы у Арсения ни на секунду не возникло мысли, будто его могут оставить одного в такой волнительный момент, и начинает медленно двигаться ближе к машине. Первый шаг Арсению дается труднее всего, ведь теперь он отходит от своего безопасного места не на один уже привычный метр, а целых два, и мысль, что сейчас вот-вот случится что-то ужасное, ни на миг не покидает его голову. Второй шаг активирует в сознании стопроцентную уверенность в том, что еще немного — и плохой участи будет не избежать. Чего конкретно не удастся миновать, Арсений не знает, просто чувствует, что это что-то, что приравняется к смерти. В последний раз, когда он осознанно и самостоятельно отошел от дома на далекое расстояние, именно это и случилось с его семьей, из-за чего паника теперь тихо нашептывает ему обещание, что все снова обязательно повторится. — Как думаешь, Сережа теперь меня ненавидит? — спрашивает Антон не столько из-за переживаний по поводу дописанной фразы на упаковке чая, сколько из-за желания отвлечь Арсения от третьего робкого шага вперед. — Что? Конечно, нет, — на первый взгляд кажется, что ему отвечают совсем обыденным тоном, но к концу фразы голос все равно предательски ломается, выдавая жуткое волнение от четвертого шага. — Думаю, он даже рад, что у него появился союзник, разделяющий такую же большую любовь к черному чаю, как и он сам. — Ну, не знаю, радостью это сложно назвать, — усмехнувшись, Антон делает пятый шаг и сразу собирается ступить дальше, но вдруг чувствует сопротивление со стороны Арсения. Тот, остановившись, смотрит потемневшими глазами прямо в его, нервно сглатывает и загнанно дышит, продолжая молчать, поэтому, так и не дождавшись как-либо слов, Антон аккуратно тянет руку на себя, надеясь, что им все-таки удастся вместе дойти до припаркованного автомобиля, ведь осталось всего несколько шагов, а это меньше половины пути. — Пяти с половиной метров хватит, — говорит Арсений чуть дрогнувшим голосом, и также тянет руку к себе, отказываясь идти дальше. — Для начала, думаю, неплохо, да ведь? — Ты молодец, — не разжимая их рук, Антон обвивает свободной чужую талию и с трепетом целует пересохшие от волнения губы, говоря в них совсем тихо: — Я тобой очень горжусь. — Скажи, что сейчас не случится ничего плохого, — слышится еле уловимый шепот, а пальцы сильнее сжимают замок из рук. — Пожалуйста, скажи, что ничего ужасного не произошло и дальше тоже не произойдет. — Арс, все хорошо, — уверенно говорит Антон, прижимаясь к нему как можно ближе. Кому-то эта фраза может показаться поразительно банальной и не имеющей никакого смысла, но именно благодаря ей Арсению становится легче дышать. Если Антон сказал, что все хорошо, значит, все действительно хорошо, и поводов для волнения нет. — Все в полном порядке, слышишь? Ничего плохого не случилось и случиться не может. — Да, ты прав, — усмехается Арсений, окончательно перестав слышать надоедливый шепот паники и ее обещания о повторном кошмарном исходе событий. — Я в порядке, правда. Просто хотелось услышать от тебя эти слова. — Возвращаемся? — Антон уже готовится отойти назад к двери, но рука Арсения снова тянет его на себя, останавливая. — Нет, — качает он головой. — Я постою здесь, а ты езжай. Задумавшись над тем, а точно ли стоит оставлять Арсения одного в нескольких метрах от дома, Антон пробегается по его лицу внимательным взглядом, старается уловить малейший намек на волнение или нерешительность в просьбе остаться наедине, и, так и не увидев ничего из этого, кивает, дарит быстрый поцелуй и медленно разрывает замок из рук. Наблюдая за тем, как автомобиль неспешно скрывается за поворотом, Арсений несколько раз прокручивает в голове фразу «все в полном порядке», звучащую голосом Антона, с силой сжимает кулаки и старается дышать как можно спокойней. Он давит в себе огромное желание поскорее вернуться в безопасную зону и размазывает по асфальту слово «страх», не разрешая тем черным червям паники проникнуть в его сознание. Холод темных кварцевых бусин приятно контрастируют с теплой кожей на запястье и это сейчас единственное, что придает Арсению сил продолжать стоять в пяти метрах от своей иллюзорной клетки, выйти из которой не удавалось на протяжении целых семи лет. В округлившихся глазах Сережи больше не читается обещания гореть в аду, теперь в них светится только шок от увиденного и бегущее красной строкой «я в ахуе».

***

Что может сделать обычная асфальтированная дорога? На что способна тихая безлюдная улица? Опасны ли высокие деревья, посаженные вдоль узкой аллеи? Арсений знает, что все это не может его убить, но кадык все равно предательски дергается, сглатывая комок волнения. Он стоит перед открытыми воротами на заднем дворе, нервно покусывает губы и пытается осознать, что именно собирается сейчас сделать. Одна рука с силой сжимает кулак, в другой — родная мягкая игрушка. Арсений помнит совет Майи о том, что в первое время с собой стоит брать что-то родное и очень близкое сердцу, то, что напоминало бы ему о доме и приносило чувство безопасности, поэтому рыжая лиса без всяких сомнений стала претендентом на звание «родная вещь». Собственно, вторым таким предметом оказался черный кварцевый браслет, висящий сейчас на руке у Арсения. Сережа вот уже около часа отдыхает на своем участке после удачного завершения проекта по ландшафтному дизайну, а Антон все еще решает вопросы с вещами бывшей девушки. Но это, возможно, даже к лучшему, думается Арсению, ведь если бы рядом с ним сейчас стоял Антон, сделать задуманное оказалось бы намного легче, а ему хочется узнать, получится ли в одиночку справится с паникой, окутывающей сознание при каждой попытке столкнуться со своими страхами. Кинув обеспокоенный взгляд на лисьи глаза-пуговицы, он еще некоторое время стоит возле самой границы у выхода на улицу, делает несколько глубоких вдохов, а после наконец ступает за пределы газона. Пятнадцать метров. Всего каких-то пятнадцать метров, и он окажется ровно на том самом месте, где еще вчера стоял в виртуальных очках, смотрел на прекрасный Париж и спиной чувствовал прижимающееся к нему теплое тело Антона. Рассматривая архитектуру Франции, Арсений спокойно прошел это расстояние, и в итоге с ним не случилось ничего плохого, так что сейчас он решительно настроен осуществить все то же самое, только уже без помощи очков. Пройти в одиночку около пяти метров оказывается не так сложно — все-таки он еще сегодня днем вышел не на пять, а на целых пять с половиной метров, но вот сделать следующие шаги становится в несколько тысяч раз труднее, поэтому, вспомнив про Антона, Арсений поспешно стягивает с руки браслет. — Раз, два, три, — шепчет он себе под нос, начиная считать до ста и вместе с этим перебирать по одной черной бусине. Десять метров. Осталось пройти всего десять метров, но страха внутри становится настолько много, что Арсений начинает чувствовать его на физическом уровне. Ледяная фобия медленно разливается по всему телу, от самой макушки она спускается вниз до кончиков пальцев на ногах и запрещает идти дальше, но Арсений не собирается ее слушаться. Восемь метров. Кажется, что с каждым следующим неуверенным шагом твердый асфальт под ногами становится все мягче и мягче, будто воск, плавящийся под языком пламени свечи, но на самом деле так растворяется самый прочный окаменевший страх. Еще шесть шагов. — Тридцать восемь, тридцать… тридцать… сука, — Арсений сбивается со счета, тихо выругивается, ощущая прилив раздражения, но тяжело сглатывает неприятный комок в горле и уперто начинает заново. — Раз, два, три, четыре… Пять метров. Он шагает медленно, немного рвано, дергано и очень робко, но все же шагает, тихо считая до ста. Каждая последующая цифра соответствует новой бусине, язык его предает, не слушается и в который раз заплетается, счет сбивается, так и не дойдя до трехзначного числа, руки потеют, однако продолжают крепко держать мягкую лису и перекатывать по одной бусине на браслете. Осталось четыре шага. — Дыши, — хрипло шепчет сам себе Арсений, вспоминая, что именно это говорил ему Антон всякий раз, когда паника оказывалась сильнее, а тело становилось каменным. — Вдох-выдох. Еще он вспоминает любимый запах пионов, такой нежный, не приторно сладкий, а с освежающей кислинкой, и в моменте в Арсении просыпается невыносимое желание почувствовать этот аромат вживую, вдохнуть его полной грудью и хотя бы на несколько секунд испытать иллюзию, будто сейчас он не один. Три метра. Каждый пройденный сантиметр отдается диким стуком сердца где-то в районе горла, а в ушах звенит так громко, что счета вслух уже почти не удается расслышать. Хочется развернуться и как можно скорее ступить на зеленый газон, хочется вбежать в дом, закрыться в нем на все замки и больше никогда не выходить. Хочется зайти в спальню, с головой укрыться одеялом и представить, словно никаких проблем не существует. Но Арсений не разворачивается, не уходит обратно в дом и не закрывается в спальне, а делает еще полшага, все ближе и ближе подходя к своей цели. Два метра. Он сможет. Он точно сможет, потому что в одной руке у него воспоминание о любимой голубоглазой принцессе, а в другой — браслет, напоминающий, что после окончания чужой жизни твоя собственная продолжается и состоит не только из черно-белых полосок, но и смеющегося кучерявого солнца. Наши страхи заставляют нас вспомнить о том, что мы живы, и сейчас Арсений особенно остро чувствует, что живой.

***

Антон устало валится на кровать, прислушивается к тишине, какое-то время глупо пялится в белый потолок, а после приподнимается на локтях и осматривает спальню беглым взглядом. Без Ириных вещей в однокомнатной квартире как-то непривычно пусто, можно даже сказать, комната выглядит аскетично, но эта пустота не привносит ощущение грусти, одиночества или утраченного счастья, а скорее совсем наоборот аккуратно намекает, что наступило время кардинальных перемен. Ира ушла без какого-либо скандала, ссоры или криков, просто собрала все то, что несколько месяцев подряд случайно или специально оставляла в этой квартире, также молча кинула на Антона пустой взгляд и закрыла за собой дверь, даже не хлопнув. Она была его девушкой почти пять месяцев, но сейчас, если бы у Антона спросили, какого цвета ее глаза, он бы снова не смог ответить на такой, казалось бы, простой вопрос. Хотя другие — голубые — он запомнил сразу и, наверное, никогда не забудет, а эта деталь уже о многом говорит. Телефон рядом на кровати вдруг издает мелодию, на экране высвечивается уже привычное «Арс» и улыбка сама по себе вырывается наружу. — Привет, я только закончил, — радостно говорит Антон, как только принимает звонок. — Ира ушла несколько минут назад, так что мне осталось отдать Илье его виар-очки, и я могу снова приехать к тебе. Если ты, конечно, хочешь, — смеется он, уже зная, какой именно ответ за этим последует. — Конечно, хочу. Я всегда тебя жду, — звучит совсем тихо, а под конец фразы звук и вовсе становится еле уловимым. — А что у тебя с голосом? Как будто дрожит, — Антон садится на кровати и настороженно ждет ответа, непроизвольно начиная волноваться, хотя и предполагает, что повода для беспокойства особо нет. На том конце провода отвечать ему так никто и не собирается, только дышат громко и слишком загнанно. — Арс? — Я могу включить камеру? — лишь спустя долгие секунды тишины спрашивает тот. Антон незамедлительно отвечает «конечно», а через мгновение на экране появляется Арсений. Его глаза как-то по-особенному взволнованно мечутся из стороны в сторону, то смотрят в камеру, то судорожно осматриваются вокруг и снова возвращаются к экрану. — Арс, ты что… — Антон так и не договаривает, не в силах отойти от увиденного, поэтому только ближе подносит телефон к лицу, в неверии рассматривая каждую деталь. Арсений стоит на улице, на том самом месте, где еще вчера они были вдвоем в очках виртуальной реальности. На заднем плане виднеются открытые ворота, угол веранды, второй этаж дома, а если присмотреться, вдалеке можно заметить несколько кустов пионов, бутоны которых сейчас кажутся всего лишь мелкими розовыми точками. — Мы с лисой вышли на прогулку, — говорит Арсений, показывая в камеру рыжую игрушку, а губы его дергаются в нервной улыбке. — Правда прошли всего пятнадцать метров, но это только пока. — Дальше больше, — только и выдыхает Антон, пожевывая нижнюю губу от удивления, которое никак не может пройти. — Как ты себя чувствуешь? — Ну, если не обращать внимание на дико колотящееся сердце, то все очень неплохо, — Арсений наигранно фыркает от смеха, чтобы не выдать своего волнения, но получается из рук вон плохо — Антону все равно удается рассмотреть абсолютно все эмоции в потемневших синих глазах: и страх, и растерянность, и дикий восторг от своей самостоятельной маленькой победы над фобией. — Приезжай как можно скорей, — говорит он вполголоса и вдруг неожиданно даже для самого себя ощущает, как асфальт под ногами перестает казаться мягким, звон в ушах постепенно уходит, желание поскорей вернуться в дом больше не душит, а улица уже не кажется такой пугающей. Наши страхи заставляют нас вспомнить о том, что мы живы, и сейчас Арсений действительно чувствует, что живой, но не благодаря страху, дико колотящемуся сердцу или учащенному дыханию, а благодаря тому, кто сейчас смотрит на него по ту сторону экрана, обещает, что через час точно будет и просит не впускать Сережу в дом, потому что хочется наконец провести время только вдвоем. Арсений на эту просьбу громко смеется и думает, что только ради этого разговора стоило себя пересилить и пройти целых пятнадцать метров. Глядя на улыбку Антона и слушая возмущенный рассказ о его тщетных попытках найти во всех магазинах города такой же черный чай, как у Сережи, он окончательно растрачивает последние капли волнения. Еще каких-то пять минут назад из-за накатывающей паники Арсений не мог элементарно посчитать до ста, а сейчас стоит и улыбается, чувствуя приятное умиротворение, и все это благодаря тому, кто каждую минуту поправляет спадающую на лоб кудрявую челку, рассказывает уже, наверное, двадцатую шутку и не перестает смеяться. Антон сжигает своим ярким светом клубок, сплетенный из тревоги, каким-то магическим образом освещает самые темные уголки души Арсения и запирает на все замки черных червей паники, чтобы те уж точно не смогли добраться до его сознания. Каждый человек по-разному относится к страху внутри себя: кто-то его ненавидит, кто-то кричит о том, что ему страшно, а кто-то наоборот пытается сделать вид, что фобии просто не существует. Долгие годы Арсений относился к последнему типу, он отсиживался в собственноручно построенной тюрьме и отказывался воспринимать все то, что находится за ее пределами. Но рано или поздно приходит время выходить из темноты, после ночи всегда наступает яркий рассвет, а страшные сны растворяются под влиянием ярких утренних лучей. Наши страхи заставляют нас вспомнить о том, что мы живы. Их не нужно пытаться побороть, не нужно с силой ломать, давить и уничтожать, потому что от этого они становятся только сильнее. Фобии внутри нас питаются холодным ужасом, голодные черви паники любят, когда по венам растекается леденящий испуг, а сердце бешено стучит в грудной клетке. При попытке их уничтожить они становятся озлобленными, точно пираньи, учуявшие неподалеку запах свежей крови, впиваются острыми клыками прямиком в сердце и легкие, не разрешая сделать даже малейший вдох. Все злодеи в сказках страшные и ужасные именно из-за того, что когда-то их не полюбили, увидели в них что-то неприятное и захотели уничтожить. Когда-то давно Арсений пообещал своей голубоглазой принцессе дочитать сказку, в которой страшный дракон пытается разрушить целое царство. Кьяра так и не узнала, чем закончился этот рассказ, но она была уверена, что в итоге кому-то из жителей города удалось рассмотреть в злодее что-то хорошее и светлое, из-за чего тот подобрел и почувствовал себя любимым. И таким человеком, сумевшим увидеть в злостном страхе Арсения добрые черты, оказался Антон — постоянно опаздывающий с заказом уже бывший курьер ресторана, разъезжающий на вечно ломающемся автомобиле. Если из-за страха Арсений не сможет пройти больше ста метров, Антон возьмет его за руку и начнет шагать вместе с ним. Если под влиянием паники Арсений почувствует, как пальцы снова пробивает мелкая дрожь, Антон сожмет его руку сильнее и уверенно скажет, что все в полном порядке. Если из-за воспоминаний о прошлом Арсению будет страшно завернуть за угол улицы и потерять из виду свой дом, Антон готов стать для него новым безопасным местом. И не потому, что обязан, не потому, что нужно, не потому, что об этом его попросил Сережа, а потому, что он не умеет бросать любимых людей одних со своими фобиями. Страхи внутри нас — напоминание о том, что мы живы, и теперь Арсений, сумев посадить небольшое зернышко любви к своему страху, наконец может уверенно сказать, что живой. Живой благодаря Антону.