Ты вызываешь привыкание

***

      Шумный вздох, хриплый неразборчивый шепот на ушко и сдавленный стон в ответ, приглушенный чужой рукой. Такой скромный и сладкий. Хочется больше и громче, но нужно вести себя тихо, чтобы не разбудить тишину, затаившуюся в полумраке комнаты. Дверь закрыта на непрочную защелку, окна зашторены, а через занавески так или иначе пробиваются тяжелые лучи предзакатного солнца, намеревающиеся застать спрятавшиеся в тени фигуры, оставшиеся наедине друг с другом. Капельки пота, стекающие со лба, путаются в волосах, прилипающих, влажных, упрямых. Проворные пальцы перебирают русые пряди, нежно так, со всей любовью, а потом сжимают, оттягивая назад, заставляют подчиниться. Сжимают не сильно, а так, лишь поддразнить. Тот доверяет, стонет сквозь стиснутые зубы, тянется за рукой и льнет, кожа к коже, как можно ближе. Другой сзади прижимается, трется, опаляет влажную кожу горячим дыханием и прикусывает ласково за загривок, разворачивает к себе лицом и… — Блять, — вдруг открывает глаза Сережа, бессознательно отталкивая от себя скомканное одеяло. Лицо и тело, влажные от пота, слегка поблескивают в свете луны из окна, а в только постиранных боксерах стало слишком тепло и липко, как у мальчишки, только-только встретившего пубертат. — Да сколько можно…

***

      Шел уже второй месяц осени. Если быть точнее — почти его конец, двадцатые числа октября. Наконец тучи соизволили заполонить небо, перекрыв собою назойливое солнце, но вместе с тем пришли и проливные дожди, а с ними — грязь, лужи и серая слякоть. Деревья, как по щелчку, не успев толком сменить свою листву на цветастые осенние наряды, стали стремительно оголяться, тщетно украшая промокшую землю яркими пятнами из опавших листьев, которые смешивались с общей грязью и превращались в сплошное месиво. Все нагоняло тоску, пейзажи становились черными, а люди — блеклыми, и лишь некоторые из них могли осветить мрачные коридоры закрытой школы своим заразительным смехом, широкой улыбкой или чувственными объятиями, обращенными к близким. Ваня подозрительно осматривал свой класс, выявляя любителей списывать да побездельничать. От нечего делать он зациклено прокручивал ручку между пальцами, до сих пор ни разу ее не уронив. В кабинете стояла тягучая тишина. Лишь измученные вздохи и шелест тетрадных страниц придавали классу видимость бурной деятельности, пока дети нехотя решали задачки, в большинстве своем опять не подготовившись к очередной проверке. Все сосредоточенно уткнулись в свои тетрадки. Кто-то очень активно закатывал глаза, ерзал, прикусив колпачок от ручки и смотря на потолок в поисках ответа, а потом вроде бы незаметно заглядывал в тетрадку соседа, неосторожно натыкаясь на строгий взор учителя и тут же краснея, возвращаясь к своей работе. Ваня ухмыльнулся одним лишь уголком губ, добившись нужного эффекта от своих гляделок. На последней парте неизменно сидело его кучерявое солнышко и разрисовывало поля в помятой тетради, пока его соседка увлеченно решает контрольную. «Солнышко», — задумчиво распробовал он в своих мыслях, прикидывая, как бы из его уст звучало подобное обращение. — Пешков, солнышко, ты уже закончил? — слащаво потянул Иван, заставая ученика врасплох и вынуждая дернуться от неожиданности. Кудрявый вмиг оторвался от своих излюбленных узоров, которые уже на уровне инстинктов рисовал каждый раз от скуки либо при волнении. В каком-то роде это стало частью существа самого Пешкова, как безусловный рефлекс, а он этого порою даже не замечал, как сейчас, легко переключившись с выполнения контрольной на свои недооцененные художества. — Закончил, Иван Валентинович, — быстро сориентировавшись, парировал Сережа, растягивая губы в улыбке. Его золотистые кудряшки и правда делали его похожим на солнце, такое же ясное и теплое, как в конце весны. Он иронически запричитал, еще раз оценив сложность предоставленных заданий: — Вы бы еще для пятиклашек задачек понапихали. — Так неси сюда, проверю. Контрольную на пол-урока решил за 15 минут, — недоверчиво отозвался учитель, но принять тетрадку пришлось. Вопиющая гордость Пешкова за свою работу его ничуть не сбивала с толку, но после тщательной перепроверки найти подвох так и не удалось: контрольная была написана идеально, несмотря на множество цепляющих взгляд каракуль. — В следующий раз за рисунки, не относящиеся к теме, сниму балл, а так… Все замечательно. Хорошо подготовился или списал, юный гений? Любуясь аккуратной пятеркой на своей работе, стоя около учительского стола и перебирая пальцами, юноша показательно засмущался, привычно принимая подколку за похвалу. За почти два месяца Сережа сумел добиться определенного мнения о себе, дал понять, что в технических науках он действительно смыслит, и даже неплохо — получше всех его вместе взятых сверстников, а если и захочет списать, то только из лени, а не от незнания. И Ваня это прекрасно понимал. Но Сереже оказалось недостаточно. — Предпочитаю «солнышко». Бессмертных вскинул бровь, одаривая юношу озадаченным взглядом, а тот будто наслаждался чужой растерянностью, неизменно даря такую по-детски невинную улыбочку, что в сложившейся ситуации отдавала насмешливыми нотками. — Что, прости? — старший уставился на ученика, стоявшего сейчас непозволительно близко. Может, он что-то прослушал, не так понял? По классу прошелся негромкий хохот, на что учитель сердито шикнул, чтобы все замолчали. — Вы сами так сказали. Я хочу, чтобы Вы теперь всегда называли меня солнышком, — открыто давил Пешков, почти мурлыкал, вызывая новую волну смеха среди подростков. Не каждый день одноклассник прилюдно заигрывает с преподавателем. Щеки второго предательски порозовели, но лицо он не потерял, наоборот, будто стал еще строже, каким и не бывал особо никогда. Эксклюзив, специально для Пешкова. — Много хочешь, радость моя, — он только сейчас смог отвести взгляд от нахальной моськи, нависшей над его душой, и переключил внимание на легкий беспорядок на столе, что-то быстро соображая. Чтобы не проигрывать младшему, он оперативно достал из нижнего ящика какой-то листочек, быстро пробежался по нему взглядом и, ухмыльнувшись, вручил своему любимому ученику, заодно возвращая тетрадку. — С… Черт, Пешков, просто вернись на свое место и прорешай этот вариант, раз тебе заняться нечем. — Еще один? — тотчас же пришел в удивление Сережа, недоверчиво посматривая на протянутый учителем альбомный лист. От былой наглости не осталось ни следа — посыпался сразу, предпочитая вместо работы сидеть, мечтательно склонив голову, и раздевать препода взглядом. — Я ведь уже решил свою часть. — Все ведь оказалось слишком просто для твоего уровня, разве не так? Поправь меня. Появилось слишком много свободного времени, а для тебя это вредно, как я заметил, — пожал плечами Бессмертных, растягивая губы в приторной улыбке. Мурашки по коже. Пешков невольно поежился, но злосчастный листок в итоге принял и потащил свое бренное тело обратно за парту, начиная вчитываться в длинные и замудренные задачки. — Все остальные, сдаем работы. У нас осталось 15 минут, я вам объясню домашнее задание, и свободны. Пешков, отставить свои мыслительные процессы, сейчас мы заняты другой темой. Все остальное после звонка. — Да вы… Сережа задохнулся от возмущения, горящим от обиды взглядом сверля преподавателя и раскрывая рот в напрасной попытке возразить, на что тот неслышно усмехнулся и разорвал зрительный контакт, обращая внимание на остальной класс и всем своим видом показывая: спорить бесполезно. «Истеричка», — бросил мысленно Пешков, смиренно отодвигая листок. Алина, дождавшись момента, когда на их с Сережей парту не будет устремлен стальной, с холодными бликами в глазах учительский взор, толкнула приятеля коленом под столом. — Ты что творишь, дурень?! — зашипела на него подруга. — Я просто хотел привлечь его внимание, — сквозь стиснутые зубы едко объяснял парень, угрюмо зарываясь носом в тетрадку и не желая больше оправдываться. — Все, не мешай.

***

      Отведенные минуты до конца урока благополучно прошли, и на весь коридор разразилась противная трель звонка, позволяющая ученикам оживленно встрепенуться, вскочить со своих мест и разойтись кто куда: в столовую заглянуть, где пахло супом и выпечкой, по коридорам прогуляться, разминая конечности, либо сразу в следующий класс, готовиться к предстоящему занятию. Так и поступили одноклассники Сережи, бодро хватая сумки и покидая кабинет, а сам парень, тихонько взяв свои вещи, постарался затеряться в толпе, слиться с общей массой, но безуспешно. Сыграли ли в этом роль его яркие кудряшки, выделяющиеся на фоне остальных, как солнечный лучик в глубокой ночи? Вполне возможно, но главная причина заключалась точно не в этом. — Солнышко, — язвительно выдавил из себя Бессмертных, хватая Пешкова за лямку рюкзака и осторожно оттаскивая от толпы. — Звонок для учителя и тех, кто успешно выполнил хотя бы 50% работы. Присаживайся, не стесняйся. Довольная улыбка преподавателя выбивала из колеи. Он специально так измывается? Еще и не шутит насчет работы. У Сережи руки чешутся схватить этого самодовольного кота за хвост, да так, чтоб не рыпался. — Я же выполнил, к тому же на идеальную «5», Вы забыли? — Ты дополнительный листочек-то видел? У тебя, как бы не соврать, процентов тридцать с трудом наберется, — усмехнулся Иван, закрывая дверь и отрезая комнату от внешнего мира. Снова один на один. Сереже показалось, или это азартный огонек блеснул в глазах старшего? Что же, можно и сыграть разок в кошки-мышки. — Если не ошибаюсь, сейчас длинная перемена? Вот, на 20 минут я весь твой, потом я убегаю на совещание, поэтому советую времени не терять. — Вы бы такими словами не раскидывались, Иван Валентинович, — хмуро бубнил под нос Сережа, доставая вещи обратно и усаживаясь за первую парту, как и всегда, когда задерживался после звонка. Как и на редких факультативах, желая быть как можно ближе к учителю, впитывая каждое слово, каждый взгляд в свою сторону, как может только безнадежно влюбленный по уши подросток. Может, хотелось даже ближе, чем во снах? Сережу встряхнуло от воспоминаний, таких реалистичных и мучительно приятных, что оседали сладкой нугой на языке и затягивались в чувствительный узел ниже живота. Нет-нет, совершенно не время! — Какими? — поинтересовался Ваня, не давая младшему забыться в стране фантазий, словно отвесив мысленную пощечину. Оно и к лучшему, иначе, того и гляди, расплывется по парте — не откачаешь, от чего его обычно уберегали друзья, которые сейчас наверняка уже сидели в столовке и за пятерых уплетали булочки с сахаром. — Да-а… о том, что я так мало работы выполнил. Это так-то несправедливо, знаете, — вдруг насупился Сережа, переходя в защиту, отрешенно складывая руки на груди. — Вы нечестно распределяете нагрузку, остальные сделали гораздо меньше. — Такова бывает плата за желания, солнышко, — подмигнул игриво Ваня, выдвигая стул из-за стола. Сережа с подозрением пронаблюдал, как учитель ставит стул перед партой, прямо напротив, а потом легко опускается на него, непростительно сильно сокращая привычную дистанцию между ними. Юноша невольно повел носом. О, этот яблочный запах шампуня, перемешанный с ароматом мятно-вишневого чая, который так полюбился учителю… Невыносимо. Это было похоже на какую-то чересчур сложную игру, не имеющую определенной концовки, уровень прохождения которой повышался с каждой потерей сердечка, что только что и произошло в очередной раз — наиболее точное описание своим ощущениям в данный момент юноша не находил. — Будешь голову включать, прежде чем ерундой заниматься, — старший со скучающим видом посмотрел на настенные часы, а потом вернул взгляд на ученика, горько цокая языком. — Сереж, я искренне восхищен твоими способностями к математике. Может, все же продемонстрируешь мне свои навыки? Тик-так, приятель. Нагловатая ухмылка на лице преподавателя расшевелила какие-то механизмы в голове младшего. Как собаку раздразнили. Захотелось во что бы то ни стало идеально выполнить работу, чтобы утереть учителю нос. До конца перемены оставалось 16 минут, и этого должно было хватить с головой, но… задания… на уроках они такое подробно не разбирали, даже если косвенно касались таких тем. Сережа растерянно посмотрел то на классрука, то на листочек с предоставленными задачами. Сам он в свободное время любил поразбирать различные задания, сложные темы, которые они еще не проходили, чтобы на будущих уроках повыпендриваться своими глубочайшими познаниями перед учителями, иногда занимался чисто для себя, и, видимо, на это и был расчет, когда выбор Вани пал на олимпиадную работу для 9-11-х классов. Его любимый вариант, кстати, над которым он и сам в свое время долго сидел, ломая голову. 3… 2… 1 минута, и листочек вместе с тетрадью исчезают из-под Сережиных рук, а тот обескураженно смотрит в стол перед собой еще долю секунды, не сразу понимая, что произошло. — Я… я еще не закончил! — опомнившись, запротестовал он, но учитель уже подмял тетрадь под себя, сверяя ответы, выученные наизусть, и чиркая красной ручкой по синей клетке. — Твое время вышло, меньше болтать нужно было, — на момент задумавшись, покусывая кончик ручки, равнодушно отрезал тот, и вновь принялся что-то помечать в чужой тетради, пока Сережа обиженно гипнотизировал его взглядом. — Что ж, — спустя полторы минуты, тот отложил ручку и поправил очки, возвращая измученную тетрадку обратно ее владельцу. — Это тянет на заслуженную троечку, я тебя поздравляю. На следующей странице, сразу после листка с достойной пятеркой, теперь жалко висела тройка, что лишь мозолила взгляд и заставляла кровь в жилах кипеть от досады, перемешанной с гневом. — Троечку?! Это еще и на оценку! — вспылил Сережа от бессилия, подрываясь со своего места. — Почему три? Иван встал следом и расправил смявшуюся рубашку, неспешно поставил стул на место, подобрал свои вещицы в виде ручки и листа с заданиями, и лишь теперь ответил через плечо, складывая все на свои места: — Ты еле до половины добрался, и то, ошибок много в тех заданиях, которые успел решить, хоть и с горем пополам. Не расстраивайся так, не конец света же. Кстати, ты уже как две минуты должен сидеть на мировой культуре, а не с моей спиной в гляделки играть, — подметил он, в последний момент развернувшись и чуть не матом вскрикнув от неожиданности: Сережа подошел почти вплотную, чуть не прижимая Ваню к краю стола, на котором тот безуспешно пытался наводить порядок до сего момента. Сердце в груди точно сделало тройное сальто от непонятной тревоги и неожиданности, заставив его обомлеть. — Сереж… меня на совещании уже ждут, ты тоже пошевеливайся. Каждое слово давалось с видимым трудом, но растерять последние частички самого себя в этой ситуации было для Ивана недопустимо, сродни тяжкому преступлению. Не для того он свою стрессоустойчивость взращивал все эти годы, не хватало одного лишь мальчишки, чтобы та в один миг пошла трещинами. — Я смогу хотя бы переписать работу? Я могу лучше, честно, — совершенно серьезно настаивал тот, будто не замечая, как заволновался его собеседник, чьи границы были грубо нарушены, хотя внутренне ликовал маленькой победе. — Не люблю такое говорить, но это послужит тебе стимулом следить за своим поведением, — Ваня, судорожно вспоминая, как дышать, настороженно кладет подрагивающие ладони на Сережины плечи, отодвигая того и, на удивление, не встречая ожидаемого сопротивления, осторожно выползая из столь интимного контакта. Грудную клетку разрывает, но непонятно от чего: то ли тревожность заиграла новыми красками, то ли просто Сережа… А что «Сережа»? Он-то ведет себя вполне как обычно, со своими непонятными заигрываниями и непозволительной наглостью, которую Ваня пытается, но никак не может пресечь окончательно. Иногда он его совершенно не понимает, наблюдает издалека, не замечая двусмысленных взглядов и не обращая внимания на брошенные в свой адрес словечки. Тот ко всем так цепляется, или только к нему? Только ли к мальчикам? Или только к учителям? Ради чего? Может, он сам себе все это придумал? Мозг начинал пухнуть от странной логики всплывающих из ниоткуда вопросов. — Иди, пожалуйста, на урок… Скажи, я задержал, — он сглотнул вязкую слюну, тщательно пытаясь держать лицо, как и подобает взрослому человеку, преподавателю. — Иван Валентинович, Вы в порядке? — растеряв весь суровый настрой, окликнул Сережа взволнованно, готовый в любой момент придержать старшего под руку. Видит, как тот побледнел, но не понимает причины. Что-то неприятно засосало под ложечкой. Кто мог обидеть такого славного ребенка, чтобы будучи взрослым тот вот так шарахался от любой, даже безобидной близости и внимания? «Хрупкий», — собственные слова всплыли в голове как нельзя кстати, и юноша виновато закусил губу, чувствуя свою причастность к такому состоянию старшего. Уже плевать и на тройку, и взаимные издевки с жаждой мести за несправедливое отношение, осталось лишь желание помочь, успокоить, а если забираться чуть дальше в дебри — выяснить причину и искоренить ее к чертовой матери. — Может, в медпункт? Я помогу. — Не нужно, все хорошо. Иди уже… чудо, — Ваня выдавил из себя неубедительный смешок, но вполне искреннюю улыбку, и понадеялся, что этого хватит, чтобы его оставили одного. Сережа же, словно слышал его мысли, сдержанно кивнул и неуверенно подобрал свои вещи с парты. Катастрофически хотелось остаться и убедиться, что все хорошо, но зеленые глаза умоляли, требовали оставить в покое. — Теперь уже «чудо», а? Вы не скупы на нежности, Иван Валентинович, — уже почти дернув за ручку двери, остановился на пороге и шутливо придрался Сережа, напоследок решая попытать удачу и разрядить обстановку. На душе потеплело, когда в ответ он услышал сдавленный смех со стороны преподавателя, и сам лучезарно заулыбался, довольный произведенным эффектом. — До свидания! Дверь за учеником закрылась, и парень грузно выдохнул. Совещание уже давно идет, никто и не заметит, опоздал ли он на пять минут или десять, — все равно сделают замечание, а потом и вовсе забьют, продолжая поднимать насущные вопросы и призывать коллег к обсуждению. Хоть удастся пересечься с Алешей, к которому он постоянно приходил на чай, и в последнее время не мог из-за загруженности. Затуманенный отступающей тревогой взгляд лениво упал на серое небо за окном. Цветы, принесенные подростками на первое сентября, давно завяли и скорее всего покоились сейчас где-то на свалке, и лишь одинокая белая розочка, в тот день оставленная Сережей, продолжала стоять в вазочке на подоконнике. Она останется такой же прекрасной и никогда не завянет, просто потому что сделана из пластика, но оттого менее нежной и симпатичной она в его глазах не станет. Хоть и не пахнет ароматно, как остальные цветы, не питается солнечными лучами, зато все так же радует глаз… — …Да и солнце спряталось, но солнышко осталось, — вслух поэтично продолжил свою мысль Ваня, задумчиво покручивая искусственный цветок в своей ладони. Дышать стало в разы легче.