Глава 6. Лошадиный профессор
18 апреля 2024 г., 23:43
По моему мнению (возможно, неправильному), доверять человеку, у которого большая часть тела — звериная, это как-то нехорошо. Ненадёжно. Хотя, если так подумать, это скорее лошадь, у которой маленькая часть тела смахивает на человеческую. Да, так будет честнее по отношению к пропорциям этого… Нечта.
Но Окли был совершенно спокоен. Даже ещё спокойнее, чем минуту назад. Переуспокоился. А с учётом того, что большую часть времени в школе Клиффорд он был напряжён и настороженно оглядывался, а потом было и вовсе не до спокойствия (ну, когда в нас кидались автоматами с едой), то это оказалось круто. Раз он не нервничает и утверждает, что теперь всё-всё-всё в порядке и можно задавать какие угодно вопросы, то мне, наверное, стоит перенять его настрой. Но, если честно, смотреть на существо, которое выше меня в два раза, а ещё может и лягнуть, я побаивалась. Но Окли-то до безобразия спокоен.
А, точно, я забыла. Он же тоже не человек. О, ну тогда всё ясно, мне повезло оказаться в кружке дружелюбных копытных.
У Окли лицо переменилось так, будто он собирался заплакать. Ну вот это выражение уже знакомо, окунувшись головой в мусорный бак, кто угодно захочет плакать. В общем, такое лицо у Окли я видела часто. А потом он вдруг кинулся обнимать не-монстра Хирона.
— Привет, — пробормотал Окли в рубашку, скрывавшую под собой человеческое тело. По крайней мере я надеялась, что оно человеческое — ладони и голова этого Хирона выглядели вполне по-людски.
— Здравствуй, — улыбнулся Хирон, похлопав его по плечам.
Будет очень грустно, если он сейчас сожрёт Окли. Но прошла секунда, две, и никто никого не съел. Я вдруг почувствовала, что с тела спало напряжение. Ух ты, а я и не замечала до этого, как собралась, прямо как на физкультуре, будто вот-вот надо будет бежать сотню ярдов.
Я притихла опустила взгляд, не зная, на что смотреть. На Окли и дядьку с лошадиным телом не очень хотелось. Ну, Окли-то ладно, но этот… Если честно, мне было немного страшно. Он правда огромный, такой и затоптать может. Какой ужас, дядя с лошадиными ногами. И не только ногами, лошадиного у него много. Но лицо у него такое умное, что будь он обычным, я бы подумала, что это профессор, что преподаёт он какую-нибудь философию. Но вряд ли четыре мохнатые ноги с копытами да хвост располагают к преподаванию философии. Скорее, к естественным наукам, в особенности к модулям зоологии и анатомии. Дядя с лошадиным телом…
Это кентавр, да? Класс. А я думала, они только в «Гарри Поттере». О, лучше бы меня забрали в Хогвартс! Пару лет назад я взахлёб прочитала четыре книги, и хотя читать у меня получается плохо, это дело увлекло меня с головой. Сейчас вот жду, пока выйдет пятая (ох, ждать это так долго и сложно, помогает только забыть на время, что я чего-то жду). И тогда я убивалась, что слишком мала для Хогвартса и что даже при раскладе, что он существует, меня бы тогда не взяли. И вот, сейчас мне как раз одиннадцать. Даже почти двенадцать. Видать, свою сову с письмом я упустила. И вряд ли Хирон — рекламный агент Хогвартса. Эх…
Стоять пришлось на правой, здоровой ноге, а то припухшая левая начала странно неметь. Надеюсь, не отвалится, а то я всё никак не могу позабыть про ампутированные ноги. Какой ужас — лишиться ноги, когда перед тобой у типа целых четыре, причём лошадиных.
— Шани! — позвал Окли и кивнул, подзывая к себе. — Смотри, Хирон.
— Вижу, — сказала я, откровенно побаиваясь смотреть Хирону в глаза. Поэтому я смотрела на его копыта, им и кивнула на приветствие. — Здрасьте.
А то вдруг его можно случайно спровоцировать, как быка? И всё. Если такая махина сшибёт, от меня останется… Не знаю, ничего, наверное, не останется. Мне вдруг подумалось, а откуда такие лошадиные профессора появляются? Неужели у них целые семьи или даже стадо? Ну там, мама-кентавр, папа-кентавр и ребёнок-кентаврёнок. Ой, а такие мальчики, как Окли, как появляются? Где его козлиная мама? А может, все эти полулюди-полукопытные связаны?
Я подумала, что это важный вопрос и его нужно вынести на обсуждение.
— Окли, это твой дядя? — спросила я, разглядывая их копыта. Ну цветом они явно похожи.
— Что? Нет, Шани! Это — Хирон, наставник полубогов. Ох, давай…
Он резво подбежал ко мне, снова нырнул под мою руку и очень настойчиво повёл к Хирону. Я бы могла и сама, но спасибо.
Вообще, Хирон — это что-то знакомое. Ну, я не имею ввиду, что так звали моего одноклассника или троюродного кузена по линии десятиюродной тёти, просто имя… Знаете, будто из недалёкого прошлого. А, всё, я поняла. Вспомнив, где я это слышала, я даже не удивилась. В том же диснеевском «Геркулесе», был там один тип, страшный такой, которого вроде как звали Хирон. Ну всё, я просекла фишку, если здесь я буду слышать какое-то знакомое слово или имя, то это из «Геркулеса».
— Это Шанель, — представил меня Окли. — И она…
— Почему вы не скелет? — полюбопытствовала я, нечаянно перебив Окли. Я не люблю перебивать, особенно таких, как Окли (ну, знаете, они ведь потом вряд ли вообще хоть что-нибудь скажут), но меня это очень волновало.
Хирон удивлённо вскинул брови и переступил с ноги на ногу.
— Мне много чего говорили, — пробормотал он, — но ещё ни разу не возмущались, почему я не скелет.
Я смятённо уставилась на него и наконец смогла разглядеть лицо хорошо. О, ну взгляд у него правда, как у профессора.
— Я не возмущаюсь, — вздохнула я, чувствуя себя так, будто меня пытались обмануть. — Просто я знаю это имя — Хирон. И в мультике Хирон был скелетом. О, хотя…
Что ж, ладно, не просекла я никакую фишку. Научите меня думать. В самом деле, кто бы мог предположить, что встречаются люди с одинаковыми именами? На весь мир я не единственная Шанель, наверняка и у этих греческих ребят есть куча Геркулесов, Зевсов и Хиронов.
Окли недоумённо нахмурился, а потом хлопнул себя по лбу.
— Шани, ты опять про тот неправильный мультик? О, забудь его, — проворчал он, поболтав моей рукой в воздухе. — Говорю же, это просто ужас. Так нагло всё переврать! И насколько я помню, Хирона там не было. Там был Харон.
— О… Точно. Ну, Хирон, Харон, одно и тоже почти.
У Окли вытянулось лицо, словно я его чем-то обидела. А Хирон фыркнул то ли весело, то ли возмущённо.
— Ну-ну, — терпеливо проговорил он, — совсем не одно и то же. Ты поймёшь со временем.
Ну спасибо. Я слышу это так часто и пока ещё ничего не поняла со временем. Ну, только как решать задачку по математике, но там я просто оказалась невнимательна. Почему взрослые вечно говорят «поймёшь со временем», это у них где-то заложено? Ну, не всегда конкретно так, бывают варианты, но суть одна — тебе дали от ворот поворот, иди думай сам (всё равно ведь ничего не придумаешь). Надеюсь, когда я вырасту, я забуду эти глупые слова, не дающие ни ответа, ни уверенности, и никому их не скажу. Меня так расстраивало, когда от меня отмахивались этой ленивой и надоедливой фразой. Она же не вносила никакой ясности, лишь оставляла в растерянности. А ведь взрослые после неё всё равно ничего не скажут, они же такие занятые.
Должно быть, лицо у меня сделалось совсем кислое, потому что Окли потрепал меня по плечу.
— Мне кажется, ты хотел что-то сказать, — напомнил Хирон и кивнул на меня.
— Ой, точно! Шани, про Хирона-Харона я объясню. Сегодня! Честное слово, только разберёмся с тобой. Хирон, это Шанель. И ей нужна амброзия.
***
Мне понравилось смотреть на холмы. Не то чтобы я особенно люблю оставаться на месте и неотрывно смотреть на что-то, но они были такие яркие, раскрашенные летом в сочные цвета, что я, глядя на них, испытывала некоторое удовлетворение. Я люблю весну и лето. Нет, осень, конечно, тоже, ведь тогда Хэллоуин, да и зиму, ведь тогда Рождество и Новый год (а во время праздников Принстон становится цветастым, как украшенная ёлка), но поздняя весна и лето — это лучше всего. Ну, знаете, цветочки, бабочки, яркие футболки и шорты, мороженое на любой вкус и цвет, полосатые зонтики над уличными кафе. Это красиво, это я люблю. Поэтому и эти холмы, густо-зелёные и с цветочными островками, и небо, и странные домики, залитые солнцем, мне понравились. Сперва Хирон предложил зайти внутрь, но я тут же спросила, а нельзя ли остаться на улице. Так не хотелось ещё куда-то идти, да и тут такой воздух… Он же морем пахнет, я хочу побыть здесь. Хирон возражать не стал и сказал немного подождать. Он скрылся за высоченными дверьми (наверное, их специально под него делали), а я проковыляла пару шагов ко крыльцу, ухватилась за ограду веранды и с горем пополам опустилась на ступеньку. Я откинулась назад, опёрлась руками о деревянный пол (о, мне так нравится этот дом, прямо большой коттедж) и расслабила ноги, они тут же сбряцали по ступенькам вниз, вытянувшись до самой земли. Такое чудесное чувство, будто с ног сняли тяжеленные гири. Окли сбегал куда-то вперёд — я видела только его маленькую фигурку, мелькавшую среди зелени, а потом вернулся, и сказал: — Ладно, знакомиться будем потом, все как раз на ужин соберутся. Я пока с тобой посижу, хорошо? Расскажу как раз. Я кивнула, Окли пристроился рядом, смешно согнув козлиные ноги. И тогда мы стали смотреть на холмы. Ого, уже ужин… А солнце и правда садилось, я даже не заметила, как быстро прошёл день. Хотя вот я сейчас задумалась об этом, и теперь кажется, что он длился целую неделю. А спать мне совсем не хочется (в автобусе я продрыхла почти всю дорогу), только отдохнуть. Точно, ещё маме надо позвонить, а то она ведь правда волнуется. Уроки закончились, и я должна была где-то с полчаса назад прийти домой. Я плохо знакома с такой природой. Куда ближе мне песчаный пляж, долго тянущееся мелководье и аллеи с низкими кустарниками. Честное слово, так много деревьев, высокой травы и прямо-таки дикие заросли я вижу впервые. До этого мне доводилось гулять лишь в скверах, они, конечно, ни в какое сравнение не идут с этим лагерем. Я люблю наш небольшой принстонский парк, который совсем недалеко от дома, но теперь понимаю, что в сравнении с местными лесами он совсем маленький. И вроде здесь хорошо. Правда, жутко непривычно — у стрекочущие звуки, доносившиеся почему-то отовсюду, были мне в новинку, как и много-много растительных запахов. Я даже не могу различить их, я не знаю, что за цветы и травы так пахнут. А когда я чуть-чуть прикрываю глаза, щурясь от света, то солнце будто мигает. Ладонями я чувствовала шероховатые доски, из которых была сколочена веранда, а пяткой здоровой ноги от нечего делать я рыла землю. Там, около последней ступеньки и мелкой зелёной поросли, уже была небольшая ямка. Я лениво скосила взгляд направо — на Окли. Он закрыл глаза и запрокинул голову, как будто обращался к солнцу. О, ну солнце он и правда любит, я, к слову, тоже. Его волосы, кудрявые и коротко подстриженные, немного золотились. — Что такое амброзия? — запоздало спросила я, вдруг вспомнив про это красивое слово. — Похоже на имя. — Как Эмбер Роуз? — улыбнулся Окли. Я хихикнула и кивнула. — Так что это? — Это вроде нашего лекарства. Помогает быстро лечить что угодно. — О. И даже грипп? Окли задумался. — Хм, не знаю. Но думаю да. Вообще, амброзию используют для залечивания ран и всякого подобного. Ну, знаешь, если циклоп откусил тебе палец… — У вас есть циклопы, которые откусывают пальцы? Окли высунул кончик языка и посмотрел на меня. — Обычно они не ограничиваются одними пальцами, жрут целиком. Ладно, согласен, плохой пример. Ну вот, например, если ты сбегал от циклопа, упал и переломал себе все кости, то амброзия поможет. Или когда тебя сильно ранили, тогда амброзия тоже выручает, несколько часов — и рана затянется. Ну, конечно, всё зависит от того, насколько всё плачевно, насколько ты измотан, насколько благоволят боги. Но в основном это дело нескольких часов. Я всё ещё думала о циклопах, которые жрут людей целиком. Я не поняла, шутит Окли или нет, но настроение слегка упало. Это вводило в некоторый ступор. Но Окли выглядел совершенно безмятежным, наверное, здесь пальцы всё-таки никому не откусывают. — А циклопы настоящие? — немного подумав, спросила я. — К сожалению. Меня это несколько расстроило. За сохранность своих пальцев я стала опасаться ещё сильнее. Окли махнул рукой и добавил: — Сюда они не приходят, не бойся. Лагерь под защитой. Это как раз сосна Талии нас защищает. Понимаешь, это такая граница, чтобы монстры и смертные не могли сюда войти. — Ух ты! — обрадовалась я, но потом подумала кое о чём и радость сошла на нет. Я серьёзно посмотрела на Окли и сипло спросила: — А смертные это… Мои родители смертные, да? Он кивнул. И тут же сказал, словно угадав, что спрошу следом: — Да, они тоже не смогут прийти. Извини. Я насупилась и плаксиво вздохнула. Не то чтобы мне захотелось плакать, но определённо сделалось тоскливо. Пока мы бродили по лесам и полям, добираясь до сюда, пока спускались по холму, пока шли по Лагерю, я ведь надеялась, что вот-вот быстренько наберу маму и завтра она уже приедет. Ну или на неделе, как получится. Но я почему-то была уверена, что если бы я позвонила ей и сказала, что нам с Окли пришлось сбежать от фриковатых ребят, которые хотели нас убить, то она бы приехала немедленно. И папа тоже. А тут… В общем, Окли разрушил мои молчаливые надежды, жившие всего несколько часов. Здорово. В такой растерянности, как сейчас, я ещё не была. Такое ощущение, будто я повисла в невесомости. Ни туда, ни сюда. А школа? Как мне закрыть год? Чуть-чуть совсем осталось, а я… А я тут, рядом с мальчиком с козлиными ногами и в окружении холмов, а не где мне положено быть. Миссис Аттвуд, наверное, расстроилась, что мы прогуляли, мама с папой сейчас либо сердятся, либо волнуются (либо всё вместе, и тогда мне влетит вдвойне). Это просто ужас. Кажется, так часто настроение у меня ещё не менялось. Ну прямо день открытий сегодня. Я не очень люблю расстраиваться, это так выбивает из колеи. Так что я стала думать о Хироне — всё-таки о нём есть, что подумать. Мне интересно, а как Окли и другие ребята определяют, кто монстр, а кто нет? Ну Хирон ведь правда выглядит внушительно, я бы ни за что не подумала, что он добрый, если бы не Окли. Сами посудите: ум человека и сила лошади. Наверное, кентавры как люди, есть хорошие, а есть плохие. Вот если бы миссис Аттвуд была кентавром, она бы точно была хорошей, а Брикс — плохим. Вот он бы точно стал использовать лошадиные ноги, чтобы топтать неугодных. Хм, а у кентавров есть в мозгах что-то от лошадей? Ну, мало ли они там сено любят или ограды пинать. Если честно, лошадей я видела только в зоопарке (вообще-то это была зебра, но ладно, они похожи), то есть вдалеке и за оградой вольера. И лошади у меня доверия не вызывают. Знаете, они конечно, как все говорят, величественные, красивые, такие ушастые симпатяги, но вместе с тем совершенно непонятно, что у них в голове. Кто знает, вдруг им захочется откусить тебе руку (а я видела, что зубы у них ого-го) или оттоптать ногу (а копыта у них даже больше, чем ого-го). В общем, прекрасные и ужасные одновременно. А тут к лошади ещё и человек прилагается. Вернее, только его половина, но… Ох, я не буду думать об том, как получаются такие существа, это странно. Я вообще не сильна в биологии, но есть у меня подозрение, что кентавры не получаются от лошадей и людей, это даже я понимаю. Копыта цокнули по деревянному помосту, я обернулась. И в ту минуту я поняла, что такое амброзия. Это было прикольно. Мама учит меня, что нельзя про всё говорить: «Прикольно», лучше использовать «хорошо», или «красиво», или «ух ты, как здорово» в зависимости от ситуации, но амброзия — это реально прикольно, тут по-другому не скажешь. Она была похожа на попкорн, блестящий от масла и на вид очень вкусный. Хирон сказал, что лучше есть понемногу, иначе можно сгореть. Я не стала допытываться, это метафора или очередное совершенно нешуточное предостережение, просто решила последовать совету и почерпнула немного золотистой амброзии ложкой. — Ну как? — полюбопытствовал Окли, глядя на меня жутко внимательно, будто всерьёз опасался, что я сейчас сгорю. — Прикольно, — пробормотала я, пережёвывая эту вкусную штукенцию. Мне очень понравилось. Хирон улыбнулся в бороду и переступил с ноги на ногу. С учётом того, что ног у него было четыре, выглядело это немного устрашающе, будто он приготовился сорваться с места в карьер. Амброзия оказалась такой мягкой, немного хрустящей и будто бы горячей, хотя в то же время чудилась мне совершенно холодной. И по вкусу было очень приятно, как апельсин или что-то вроде того. Так знакомо, кажется, я когда-то давно пробовала что-то похожее. — А какой вкус? — снова спросил Окли, нетерпеливо глядя на меня. — Как те разноцветные колечки, да? Я моргнула, думая, почему амброзия должна быть по вкусу как они. О, если Окли про те медовые колечки «Фрут лупс», которые я иногда ем на завтрак с молоком, то если честно, я бы тоже по виду амброзии решила, что у неё может быть такой вкус. Но она куда больше похожа на попкорн или кукурузные палочки. — Вообще-то нет. — Я думал, ты их любишь… — Люблю, конечно, они же такие красивые. И хрустят. И готовить не надо. Я говорила ему об этом пару раз в школе, мол, вот сегодня мама проспала и на завтрак у меня были не тосты, а колечки и хлопья с молоком. Окли насупился. Я в который раз за день удивилась, что не так, чем я его обидела, а он добавил: — Просто понимаешь, обычно амброзия для каждого по вкусу своя, и она похожа на то, что ты больше всего любишь. Какой у тебя? — Апельсиновый. — О, любишь апельсины, здорово. Ну, апельсины я и правда любила, но амброзия казалась немножко другой. Что-то такое, немного холодное… И тут я вспомнила. Таким было мороженое в Атлантик-сити, которое мама покупала мне в кафе недалеко от дома. Продавщица вкусно набирала из контейнера целый шарик светло-оранжевого цвета, и потом он покоился в вафельной трубочке, выглядя почти как закатное солнце. И вкус у него был свежий, кисловато-сладкий, так мною любимый. Он всколыхнул воспоминания, и мне невероятно захотелось на берег, и чтобы в руке было мороженое и чтобы на ноги накатывало прохладное море. — Через полчаса станет легче, — сказал Хирон. — Спасибо, — пробормотала я, поглядывая на распухшую царапину. Выглядело противно, особенно со странными лиловыми пятнами, расплывшимися под кожей. Почему-то я думала, что оно начнёт исчезать на глазах. Не исчезало. Ну и полчаса, обещанный Хироном срок, ещё не прошли, так что ждём. Окли заговорил про Хирона, объясняя, что он — наставник полубогов, а Харон — проводник в Царство мёртвых и ничего общего между ними нет. Ну, разве что одинаковые буквы в именах. Окли с восхищением в голове рассказывал, что учился Хирон у самих Артемиды и Аполлона (я без понятия, кто это), а потом всё, что знал сам, передавал героям, и что среди его учеников самые знаменитые полубоги. Время от времени Окли оборачивался к Хирону, уточняя мелочи истории. Разумеется, многое в голове у меня смешалось. Я снова рассеянно подумала про маму с папой и миссис Аттвуд, потом мысли перескочили на школу, с неё закономерно на оценки, которые у меня оставляли желать лучшего. Потом на вкус апельсинового мороженого, потом на море, пляж, гальку, тёмную от воды, мелкий песок, который сыпался через пальцы. Потом я подумала про то, что пропущу выпуск «Могучих Рейнджеров». Я смотрела их ещё давно, по старенькому телевизору в Атлантик-сити. Телевизор наш был такой маленький, что я могла обнять его руками. И «Могучие Рейнджеры» мне ой как нравились. А сейчас их снова крутят по «Фокс кидс», я пока ни одного вечера не пропускала, а сегодня какой-то день оплошностей. Мне вдруг срочно понадобилось встать и походить. Неважно, где и куда, главное — просто подвигаться. Прямо захотелось, я аж подскочила. Нога тут же предсказуемо заныла, лицо у меня вытянулось. Я ухватилась за деревянную ограду и поджала бедную ногу. — Поэтому я спросил, не хочешь ли ты внутрь, — заговорил Хирон. — У нас есть лазарет. Знаешь, иногда бывает полезно просто полежать. — Спасибо, я тут постою. Он улыбнулся и пожал плечом, спускаясь на землю. Ух ты, такой сговорчивый. Ладно, если бы он был учителем, то самым хорошим. Такой лошадиный профессор, свиду страшный, но зато добрый. — Амброзия скоро подействует. Ты полукровка, потому можешь заживлять своё тело так. Смертным такое не удалось бы — они сгорели бы и от маленького кусочка. Но и полубогам лучше не злоупотреблять, иначе их ждёт то же самое. Ну опять разговоры про то, что кто-то должен сгореть. — А можно мы не будем про сгорание говорить? — жалобно попросила я. — Это страшно. Окли странно фыркнул, поддел копытом камушек, отправив его в недолгий полёт, и тихо сказал: — Привыкай к страшному. Пригодится. И он туда же. Ну спасибо. Какой дружелюбный лагерь. Меня это всё немного расстраивало, потому что я ожидала другого. Ну так, совсем чуть-чуть. Когда Окли говорил, что Лагерь — самое лучшее место, я не думала, что тут любят говорить про то, как много существует способов умереть. Мне стало казаться, что Окли просто издевается, но он ведь не умел издеваться. Обычно это над ним. Мне снова захотелось домой, прямо ужасно. Или хотя бы в школу. До сих пор стыдно за то, что мы бросили миссис Аттвуд в неведении, она ведь такая добрая. Хирон пообещал, что после ужина ознакомительный фильм ответит на многие из моих вопросов. Я засомневалась, что прямо-таки на многие, но то, как уверенно Хирон сказал это, обнадёжило. Но сильнее всего мне всё равно хотелось не слушать про кого-то ещё, кто может меня съесть, а домой. Мама сейчас ужин готовит. Папа, наверное, газету читает, он это любит. А я не понимаю, как можно любить читать газеты, там всё ещё скучнее, чем в книгах. Хотя лучше бы я сейчас читала скучные газеты, но дома, чем слушала про всякие интересности здесь. От безрадостных мыслей разболелась голова. Я скрестила руки на ограде и уставилась вдаль. Наверное, у меня ещё и рот приоткрылся, мама говорит, что у меня такое бывает, и смеётся, мол, это значит, что я слишком над чем-то задумалась. Но сейчас, вообще-то, я не думала ни о чём, просто смотрела на садящееся солнце, которое было похоже на шарик моего любимого апельсинового мороженого. Хирон вдруг склонился надо мной, закрыв солнце, и вгляделся в лицо. Бровь у него слабо дёрнулась. — У тебя тут земля, — сказал он и аккуратно провёл ладонью по моему лбу, потом отряхнул щеку. — Так, что-то не убирается. — А, это наверное родинки. Оставьте, землю я отмою, — отмахнулась я. Родинок у меня правда было много: на лице, на руках, на плечах и ногах. В общем, везде. Самая большая, размером с ноготь на мизинце, была сбоку на голени. Но лучше бы это были веснушки. Нет, ничего не имею против родинок, но когда их так много и они темнеют на коже вот так… Мне не нравится. Чтобы не вводить в заблуждение, это не огромное, возмущённое «НЕ НРАВИТСЯ», чтобы прямо со слезами и криками. А так, простое скромненькое «не очень люблю». Не люблю, но не возражаю, мне почти всё равно. За одиннадцать, почти двенадцать лет, из которых я помню где-то семь-восемь, пришлось свыкнуться. Я уже почти и не замечала родинки, если не разглядывала себя в зеркале специально (да, такое было, хотя ничего нового я никогда не обнаруживала). Просто веснушки это здорово, они маленькие, светленькие и симпатичные. А ещё они ведь от солнца, солнечный подарок, получается. А родинки… Я не знаю, чей подарок. Подарок генов, я знаю, нам на естествознании такое рассказывали. Но это уже совсем не круто звучит. Вон, с землёй путают, значит, это совсем не симпатично. Хирон поставил ладонь козырьком и вгляделся куда-то вперёд, где зеленели холмы, а потом довольно сообщил: — Возвращаются. Окли заволновался, подскочил с крыльца и завертелся волчком. Он ухватил меня за плечо, потряс и прошептал на ухо: — Сейчас пойдём знакомиться. Я покажу тебе свою первую полукровку, которую привёл сюда. Она хорошая, честное слово.
